Глава 7. 1781–1783

...Смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной³¹⁸.

Апостол Павел

Время, проведенное преподобным Никодимом в каливе «Святой Афанасий», можно признать преимуще­ственно аскетическим и приуготовительным перио­дом, когда святой, обретая «вожделенное безмолвие, всецело предавался днем и ночью изучению Боже­ственных Писаний и словес Отцов». Некоторое время спустя после водворения преподобного в на­званной каливе, с Наксоса вернулся монах Арсений Пело­поннесский, с которым они были знакомы. Неизвестно точно, утихло ли в ту пору гонение на колливадов или же Арсения на Святую Гору позвал сам Никодим. Однако определенно известно, что Никодим стал послушником Ар­сения и прожил с ним в своей каливе около трех лет. А поскольку эта калива по каким-то причинам оказалась старцу Арсению неподходящей, он построил другую келлию, не­сколько выше по склону, чем скитский кириакон³¹⁹.

Обратим внимание: преподобный отец, несмотря на свои уединенные подвиги, пожелал поступить в послушание стар­цу, – послушание, главным условием которого является отсечение собственной воли. Из этого поступка становится очевидно великое смирение святого мужа, представляющего на суд простому старцу свои мысли, намерения и высокие стремления. Он не стал обычным послушником в братстве, но его целью было само послушание как таковое. Он желал уничтожить свою собственную волю и стать послушным даже до смерти. Те, кто не кичится своим плотским умом, но знает, какой подвиг – глубокое, искреннее послушание, могут подтвердить, что оно – величайшая из добродетелей, стяжав которую, мы становимся общниками и подражателя­ми Христу. Но мало того: добровольное послушание свиде­тельствует о присутствии царицы добродетелей, смирения, несущего в себе любовь, которая никогда не падает³²⁰.

В многовековой истории мира есть страницы, вписанные туда великими мужами, совершившими благодеяния челове­честву. И тем не менее эти же мужи, когда обстоятельства каким-то образом ставили под удар их «я», забывали все – и обязанности, и родственные связи, и прежние свои победы, и должную любовь к отечеству – и становились предателями, убийцами и разорителями своей родины. Христианские же добродетели начинают процветать смирением, без которого невозможно само существование добродетели, ибо все наши благие порывы оскверняются и обращаются в ничто ратую­щей против смирения гордостью.

Один богослов говорит так: «Я могу сказать, что по благодати Божией пощусь, молюсь, люблю, милосердствую. Но я никогда не могу сказать, что я смиренномудрен, потому что стоит так сказать, и тотчас улетучится смирение. Пусть об этом будет знать Бог и весь мир, но я никогда вовеки не узнаю того, что я смиренномудрен».

А святой Никодим позднее напишет такие глубокие и благо­датные слова о смирении Спасителя: «Иисус Христос родился и пришел в мир, дабы ополчиться Своим смирением против бесчинной любви к славе... Он мог бы собрать окрест Себя тысячи и мириады солнцезрачных ангелов, чтобы они зримо окружали Его и служили Ему, не только как Богу, но и как человеку. Он мог бы с первых же мгновений земной жизни Своей употребить время на то, чтобы прийти в мир, наполнить его величием Своих чудес, просветить его сиянием Своего учения, наставить его святостью Своих притч и изменить его силою Своей проповеди... Но не захотел такой суетной славы Иисус: но даже более того, Он, по виду став как человек, смирил Себя³²¹, как говорит божествен­ный Павел. Он скрывает Свой приход в одном из самых безвестных мест Иудеи и в обиталище бессловесных животных. Он прячет все сокровища Своей премудрости под видом плоти и неразумия безвестного и безгласного младенца, в Котором сокрыты все сокровища премудрости и ведения³²²... Иисусе, сладчайшее Лицо и имя, о несравненное Твое смирение,³²³ которое едва не ввергло пророка Аввакума в умоисступление и заставило его сказать: «Господи, разумех дела Твоя, и ужасохся: посреде двою животну познан будеши...»³²⁴. И это же смирение Твое подвигло Твоего преподобного Исаака сказать такие высокие слова: «Смиренномудрие есть одеяние Божества. В него облек­лось вочеловечившееся Слово и чрез него приобщилось нам в теле нашем... чтобы тварь не была попалена видением Его»³²⁵». И вот как, с удивлением и страхом, завершает свое слово смиренноум­ный отец наш Никодим: «А поскольку причиною падения и ангелов на небе, и человеков на земле стало различие между большим и меньшим, Ты, Слово Божие, рождеством Твоим отнимаешь от мира этот великий соблазн его погибели: Ты, Который более всех и Сущий выше всего сущего, становишься меньшим и последним из всех, тем самым делая все Свои творения равночестными, как большие и высшие, так и меньшие и низшие, и показываешь лучший путь возношения – смирение...»³²⁶.

Такие богословские рассуждения заставляют преподобного ужасаться, созерцая безмерное величие смиряющего Себя Бога и сравнивая его с безмерной нищетой гордого человека. Так и во всех творениях святого смирение предстает некой духовной солью, которой приправлено его учение: смирение, в которое он «облекся» и которое придало его величественному образу некий особый свет.

Опытный и глубокий знаток христианской жизни, он всегда считал залогом ее устойчивости смирение.

И все же особое достоинство излюбленного им смирения вырастает из того обстоятельства, что святой мог оставаться свободным, но несмотря на свою любовь к уединенной безмолвнической жизни, пожертвовал самыми сильными желаниями своего сердца ради жизни в послушании, – жизни поистине умертвивше­го свою волю монаха. Его не заботило, каков должен быть его старец, образованным по мирским меркам или нет, но он хотел, чтобы это был «муж с сердцем, воспитанным в премудрости», чтобы научиться «искусству искусств и художеству художеств» – многосложной, многообразной и мученической иноческой жизни во Христе. Потому он и поступил в послушание к Арсению, которого он знал еще по Наксосу как «мужа благоговейного и добродетельного и обладавшего познаниями в умной молитве». А в 1782 г. Арсений после постройки каливы переселился на Скиропулу – и Никодим, как послушник, последовал за ним.

Проливая сладостные слезы за чтением Священного Писания и творений святых Отцов, Никодим воспевал вместе с пророком Давидом: «Возрадуюся аз о словесех Твоих, яко обретаяй ю корысть многу»³²⁷.

Отъезд старца и послушника сразу по окончании построй­ки новой каливы представляется несколько поспешным и странным. Кажется, желание безмолвия с удвоенной силой возгорелось в его сердце, ибо в то время к нему часто приходили братия, и эти посещения отвлекали его, так что они вместе со старцем решили удалиться на пустынный островок Скиропула. Так и позднее, уже став более известным и всеми любимым, преподобный Никодим скажет: «Давайте уйдем, отцы мои, на какой-нибудь пустынный остров, чтобы изба­виться нам от мира»³²⁸. Евфимий пишет, что святой «сетовал не потому, что тяготился братьями. Да и как это могло быть, если он все время своей жизни употреблял на сочинение и изъясне­ние того, что полезно его братьям христианам! Не поэтому, говорю, а потому, что это (частые посещения приходивших к нему за советом христиан. – Примеч. ред.) мешало его божественному занятию» и «умной молитве»³²⁹.

Потом овладела мною какая-то привязанность ко благу безмолвия и уединения, которое я возлюбил изначально³³⁰.

Григорий Богослов

Когда преподобный Никодим удалился со своим старцем на пустынный островок Скиропула близ Эвбеи, ему было 32 года. Однако и здесь ему не удалось достичь желанного безмолвия. Хотя Скиропула и «была пустынным, сухим и безводным островком, – как пишет святой своему двоюрод­ному брату Иерофею, епископу Еврипскому, – на котором не то что соловья не увидишь, но даже ласточке невозможно угнездиться, ибо там нет ни глины, ни чего-либо иного, потребного для устройства гнезда. И не слышно голосов никаких других певчих птиц, а одни только чайки... И эти птицы питаются рыбой и населяют берег и прибрежные скалы, охотятся ночью, и крики их подобны рыданиям 14 младенцев»³³¹.

Но у безмолвия есть свои требования, необходимые для того, чтобы оно не превратилось в беспокойство. Как древ­ние, так и новые исихасты добывали средства к существова­нию рукоделием, и тем предохраняли свою жизнь от веще­ственных попечений. И преподобный Никодим не был анге­лом. Хотя он и обладал ангельским умом и сердцем, все же он был человеком, облеченным в плоть и имевшим нужду по крайней мере в хлебе.

Евфимий больше ничего не сообщает о старце Арсении. Но совершенно точно, что спустя малое время после переселе­ния на остров, когда Никодим писал Иерофею, он уже пребывал в одиночестве. Сколько пробыл там Арсений, когда ушел, почему, и куда направился, – нам неизвестно. А святой остался один на безводном островке, молился Единому Богу и был вынужден возделывать эту засушливую и бесплодную землю, чтобы обеспечить самые элементарные свои потребнос­ти. На Святой Горе, пока он занимался писанием, другие наделяли его хлебом. А здесь, как пишет сам Никодим, он «влачил трудовую и земледельческую жизнь, работая мотыгой и киркой, сеял, жал и ежедневно молол муку и занимался всеми прочими делами, которыми отличается многотрудная и бедственная жизнь пустынных островов». Потому он и проливает слезы, разъясняя ту причину, которая побудила его оставить Афон: «О, горе мне! Буду рыдать о том, что произошло со мною: ибо я бежал от малого беспокойства с Горы, и, в погоне за крайним безмолвием, впал в треволнения, так что исполни­лись на мне слова древней пословицы: убежавшие от сажи и медведя встретились с огнем и львом»³³².

Что он думал об Иерофее и с какою любовью относился к нему, мы узнаем далее из «Увещательного руководства», в котором преподобный пишет: «Потому, обретаясь на Горе, я многократно со слезами просил Господа каким-нибудь обра­зом устроить так, чтобы ты пришел на Гору и вкусил благ безмолвия, гораздо более драгоценных, нежели деньги, слава и мирские удовольствия». «И еще молил я Господа, чтобы ты пришел на Гору и увидел – хотя и ставших редкими – в горах и пещерах тех мужей, которыми ты пренебрегаешь, мужей, проводящих непорочную жизнь, праведных, глаголющих ис­тину в сердце своем»³³³. Отсюда мы узнаем, что святой не был согласен со своим двоюродным братом-епископом, ставив­шим стезю клирика выше безмолвного подвижничества: этот факт объясняет, почему святой не захотел подчиниться мит­рополиту Наксоса, когда тот пожелал рукоположить его. Впрочем, взгляды Никодима на священническое и архиерей­ское служение, выраженные в «Увещательном руководстве», не оставляют в этом отношении никакого сомнения.

Из дошедших до нас писем Никодима и Иерофея явству­ет, что между двумя родственниками существовала постоян­ная переписка, к сожалению, почти не сохранившаяся. Весь­ма вероятно, что рыбаки, приплывавшие на Скиропулу с Эвбеи, служили им почтальонами. И Иерофей, и Никодим были уроженцами Наксоса, возможно, вместе учились в Евангельской школе Смирны и были ровесниками. Следую­щий отрывок проливает свет на их отношения: «...и мне вздумалось побеседовать с издавна любезным мне владыкой и двоюродным братом (ибо меня это окрыляет и будто возносит над землей: зваться двоюродным братом архи­ерея!) – и дружески поговорить, вспоминая минувшие дни нашего детства»³³⁴. Столь искреннее воодушевление святого в отношении архиерейского сана, а также и выраженное отчас­ти Иерофеем осознание ответственности архиерейского слу­жения заставляют преподобного Никодима сказать: «Я по­чти забываю, что я отрекся от мира, и думаю как о великой вещи о том, что мне посчастливилось иметь такого родствен­ника и владыку, высокого престолом, смиренного нравом, молодого возрастом, старого разумом... наделенного даром слова, и, что самое главное, осознающего бремя архиерейско­го сана и ради этого, невзирая на свою высоту, из крайнего своего смирения испрашивающего у моего ничтожества слова и совета»³³⁵.

И по почтительным словам преподобного, и по письмам самого Иерофея можно заключить, что последний был весь­ма духовным человеком, не кичившимся блеском своего архиерейского сана и признававшим духовное превосходство и достоинство своего двоюродного брата-пустынника, к ко­торому обращался, чтобы тот послал ему «словеса и советы». Молодой по возрасту, но зрелый умом епископ Еврипский, осознавая высоту принятого им сана, прибегает к своему двоюродному брату, нищему монаху, чтобы тот стал ему помощником в исполнении возложенной на него миссии, и пишет: «Не только далеким от цели, но и весьма погрешаю­щим против истины представляется мне тот, кто возжелал блистательных престолов – и тем самым блистательных пропастей возжелал. Ведь высоту, и славу, и величие звания, будь оно мирское или церковное, тот нравственный философ наименовал сетями, и тенетами, и ловушками. Ибо тех, кто единожды попался в них, обуревают нежданные скорби и искушения. Этому-то, о любезный друг, не голое знание, затрагивающее лишь поверхность вещей, но самый опыт, проникающий до глубины, смог меня научить»³³⁶.

Весьма развитые понятия об обманчивости и опасности мирских почестей, которые здесь демонстрирует Иерофей, придают еще больший вес тому обстоятельству, что епископ, несмотря на все сказанное, просит о помощи смиренного монаха. Затем Иерофей описывает великолепие архиерейского достоинства при помощи цитат из различных «Слов» Григория Богослова и продолжает свое рассуждение так: «...коротко сказать, сан, которым я облечен, это приобретение равно великолепное и опасное. Ибо как же ему не быть таковым? Разве он не весьма привлекателен для многих, особенно для тех, кто познал, сколь сладостна лесть? (Прошу меня простить за оскорбительное слово, но здесь впору вспомнить Платона: у тех, кто видит чашу и стол, есть глаза, а у тех, кто «чашность» и «стольность» – нет ума³³⁷. Не так ли?) Для тех же, кто наделен умом, таковое достоинство бывает очень нежеланно. Ибо они знают, и знают хорошо, что сан этот – не средство обогащения, да не будет! – но образ добродетели, и не беспредельная власть, но ответственное служение, столь же высокое, сколь и опасное, согласно тому же Богослову Григо­рию³³⁸»³³⁹. Драматически живописуя свое положение брату-подвижнику, чтобы тот проявил сострадание и послал ему свои «советы», Иерофей продолжает: «Вот так и я, пустой и суетный, прежде погнался за этой тщетной и суетной ничтож­ной славой, как за наживкой – и теперь пронзен сокрытым в ней крючком; и, раскрыв уста в ожидании меда этого сана, теперь испытываю таившуюся в глубине его горечь полыни. «Увы мне! Ибо обогатился я злом и, вознесшись, извержен»³⁴⁰. Так говорят пророки. И снизойдя, я взошел, взойдя же, сошел, – вещи несовместимые! Нет у меня ничего, весь я объят смущением. Со всех сторон окружили меня тяжкие и непрестанные искушения, и впал я в бедствия, которые этот сан неизбежно влечет за собою. Величайшее же из этих бедствий – то, что я ежечасно ощущаю тревогу совести, как бы не впал в заблуждение кто-либо из пасомых, или из-за безмерной глупости пастыря, каковым, поистине, являюсь я сам, или из-за неправильной моей жизни, – и не погиб тот, за кого умер Христос. Ведь за эту его погибель я получу возмездие, ибо кровь его будет взыскана из руки моей, по Иезекиилю³⁴¹. И это потому, что не на себя я навлекаю горе, словно наемник, и не украшаю дарованный мне сан должными делами. Ибо сказал некогда поистине великий Василий: «Те, кто гонится за настоящим и не простирается к будущему, суть наемники, а не пастыри. И ныне таких наемников много, тратящих свою жизнь на погоню за злополучной и жалкой славой»³⁴². И в другом месте: «Если кто-то, удостоившись предстоятельствовать в Церкви, не украшает себя на деле подобающим этому сану жительством, горе таковому!»»³⁴³.

Подытоживая те бедствия, которыми окружен добрый архиерей Христов, Иерофей заключает: «Всем этим ежед­невно одолеваемый, в борьбе с помыслами, я едва не отказы­ваюсь жить и вопию к Богу такими словами пророка Давида: «Ввел ны еси в сеть, положил еси скорби на хребте нашем»³⁴⁴. Ибо как корабль, управляемый неопытным корм­чим, терпит бедствие посреди пучины, так и на меня со всех сторон обрушиваются бурные дыхания ветров и яростные волны искушений, и я, не в состоянии править кормилом, предаю всего себя воле морских валов, куда бы они меня ни понесли. И тут я решил обратить свои взоры к моему сроднику, возлюбленному Никодиму, проводящему безмолв­ную и беспопечительную жизнь, словно в необуреваемой гавани, на этом соседнем островке»³⁴⁵.

Объятый такими сомнениями и не имея, к кому прибегнуть за помощью, добрый пастырь Иерофей обращается к святому Никодиму, считая его опытным и наделенным божественной мудростью. Он пишет: «И я прошу тебя не оставить прибегаю­щего к тебе без помощи, потопляемого волнами, но протянуть руку терпящему кораблекрушение и даровать ему возможность плыть при попутном ветре. И своими мудрыми советами и наставлениями исправь, во-первых, меня, пастыря, а через меня и все сие словесное стадо, которое не ходатай, не ангел, но Сам Сын Божий спас Своею Кровию»³⁴⁶.

И поскольку епископ предвидел, что двоюродный брат может отказать ему по своему смирению, дабы предупре­дить его ответ, Иерофей продолжает: «...я не стыжусь испрашивать советов... Ведь совет – священное благо, единство мысли, плод любви, доказательство смиренномуд­рия. Ибо страшное самопревозношение – не желать ни от кого получать пользы, но внимать только себе, как единственному лучшему советнику...»³⁴⁷.

Завершая свое послание трогательным обращением к святому, архиерей пишет: «Итак, даруй мне своими вожде­ленными писаниями и источаемыми от твоего сладостного языка прекрасными песнями утешение моей измученной душе. Ибо я убежден, что по множеству болезней моих утешения твоя возвеселят душу мою³⁴⁸. А роса твоих слов будет исцелением мне и вверенному мне народу³⁴⁹. Волнующиеся же мои помыслы обретут незыблемость в твоем совете, ибо сказано, что «помышления в совете утвер­ждаются».

Да сохранит тебя Господь в здравии, полагая в сердце твоем священные восхождения, от силы в силу, да простира­ешься ты вперед царским путем дотоле, пока, как говорит Исаак, не станешь «весьма великим»³⁵⁰ и достигнешь края своих желаний.

Молитвенник за тебя к Богу и твой двоюродный брат Еврипский Иерофей»³⁵¹.

Святой пустынник со Скиропулы не стал откладывать ответ брату. «Одна ласточка, – приветливо пишет Нико­дим, – или соловей, как гласит пословица, весны не делает. А я недавно оставил свое афонское жительство и вместе с Афоном – тех многочисленных и прекрасных соловьев, которых питает Афон... Твое исполненное свя­щенных словес послание, плод твоего богомудрого тща­ния, вместо многих ласточек прозвучало пронзительным и громким пением, и вместо многих соловьев – стремитель­ною и сладостной трелью, принеся с собою весну и все ее красоты. Часто перечитывая его, я будто проводил весен­ние дни под сенью кедров и очарованным слухом внимал красоте и высоте содержащихся в нем мыслей, заимство­ванных из сокровищниц Священных Писаний и у сирены богословия³⁵², увлекаясь чарующим и ярким сочетанием слов. Ах, каких же мелодий, каких же музыкальных созвучий, пробуждающих даже спящих, исполнился я тогда! Ибо навстречу дыханию, веющему свыше – от кедров, снизу – от послания возносилось иное веяние, радостный для души и прекрасный глас, подобный пасту­шеским свирелям, сладостная песнь которых призывает стада к возвращению. Но кто даст мне сладость Геродота или емкую краткость Аристида, дабы я мог по достоин­ству восхвалить геликонское³⁵³ красноречие твоего письма, его эллинскую форму, и, так сказать, его высшее достоин­ство: аттические красоты и, как говорит Филострат³⁵⁴, архаизм и мягкость? И если не обманывала меня моя любовь, у меня в руках было воплощение всех муз и граций. Мне казалось, я вижу пестрый луг, украшенный благоуханными и разнообразными цветами и, как сказал бы Гомер, лилейный. И меня захватило это зрелище, всего привлекло к себе, во все глаза взирающего на него. Однако мне показалось, что здесь я вижу и тебя самого... Потому я и восхищаюсь словами Феодора Студита: «...чтение писем производит любовь, ибо те искры любви, что таятся в глубине сердца, оно ворошит и собирает воедино, так что возгорается огонь, и возникает костер, видный издалека и возносящий свой пламень ввысь»³⁵⁵. Поэтому я радуюсь, и весьма радуюсь, и рукоплещу, и воспеваю дорийскую, а не лидийскую³⁵⁶ песнь, – праздничную и мощную»³⁵⁷.

...Ибо не вы будете говоритъ, но Дух Отца будет говорить в вас³⁵⁸.

Святое Евангелие

Просьба архиерея, обращенная к святому, дала Церкви «Увещательное руководство». Как и следовало ожидать, пона­чалу смиренномудренный пустынник высказывал возражения. Он сознавал, что наделен даром учительства, но не мог вместить одного: как это он, простой монах, вдруг начнет поучать архиерея Христова? Никодим, стяжавший внутренним опытом глубокое знание духовного закона, научающего определенному чину, вначале смиренно отказывался, как это обычно случается со святыми, послать епископу свои советы. «И как же это из уст твоих, о любезный мой владыка, вышло такое слово? Потерпи немного, ибо я буду сопротивляться. Что же это ты сделал, о божественнейший? Или что такое ты претерпел, что разруша­ешь достохвальный порядок, как говорит Богослов³⁵⁹? Ведь этот порядок содержат все, от первых и старейших сущностей, окружающих Бога, и вплоть до самых малейших, как ясней­шим образом истолковал нам Дионисий Ареопагит, птица небесная: «Ибо этот священный закон Богоначалия состоит в том, чтобы к божественному свету вторые восходили чрез первых»³⁶⁰. Ты просишь советов и научения: владыка у раба, вождь и учитель Израиля у ученика, занимающий место головы у того, кто находится на положении ноги? Удостоив­шийся причисления в Церковной Иерархии к чину архиереев, совершителей таинств, у принадлежащего к последнему чину – чину совершаемых, то есть монахов? Пусть, по крайней мере, это будешь не ты, о превосходнейший... ни мне, ни тебе это отнюдь не полезно»³⁶¹. Но поскольку отказ от послушания из смирения и ради благих дел, хотя бы и нарушался чин, имеет свои пределы, переступить которые равнозначно впадению в гордое преслушание, преподобный соглашается написать: «Однако пусть будет дано то, что не дается, и позволено недопустимое»³⁶². То есть, хотя нам и непозволительно, в соответствии с освященным нравствен­ным установлением, делать подобное самовольно и превосхо­дить свою меру, тем не менее мы соглашаемся не потому, чтобы мы были достойны, но оказывая послушание из смирения, как это случилось и с Крестителем Христовым: «Ты приходишь ко мне?»³⁶³. Невозможно рабу крестить Владыку, вестнику покаяния – Непорочного, Бога. Отказы­вается раб, но не настаивает. Ибо отречение от послушания – вещь бесовская. И он соглашается, хотя и «радуется душею и трепещет рукою»³⁶⁴. Потому и пишет преподобный Никодим:

«И поскольку я вижу себя теснимым, с одной стороны, угрозою преслушания, которое порицают богоносные Отцы, именуемые трезвенными³⁶⁵, любимые мои философы; а с другой, преступлением заповеди, гласящей: «просящему у тебя дай»³⁶⁶, а к сему приложу еще и мучение от твоих ко мне вопросов и родственный долг: волей или неволей, как гово­рится, решился я на исполнение твоих просьб, дерзая на твои молитвы»³⁶⁷. Но здесь возникает еще одна проблема. Нико­дим не взял с собой на засушливый остров Скиропула ни книг, ни чернил из сажи, которыми пользовались в ту эпоху, ни бумаги. «Но где теперь мои книги, где бумага, где перья? Ибо в изобилии обладая всем этим, я, подобно древним, погнался за дымом». Из этого послания явствует, что ему предшествовало еще одно, в котором преподобный пытался отказаться от написания книги не только из смирения, но и из-за отсутствия «пера и бумаги», а также потому, что он «проводил жизнь в трудах». «Вот по этим причинам я так долго не решался взяться за дело, о священный Божий человек, и многократно вспоминал по поводу ожидаемого тобою от меня ответа такой оракул: «Просишь у меня Аркадии, просишь великого: этого я тебе не дам»³⁶⁸».

Однако в процессе их переписки епископ, вероятно, снова и снова возвращался к своей просьбе, а с последним своим письмом выслал чернила и бумагу. О книгах же ничего не говорится. Наше недоумение разрешает сам преподобный:

«Когда у меня была минута отдыха от копания земли и от работы, наподобие жвачных животных, на ручной мельнице, прежде обдумав множество мыслей, и, углубившись в себя, я начертал все, что я раньше прочитал, на неписанной доске моего воображения, по Аристотелю, и в святилищах моего ума, по Проклу; или лучше сказать как божественный Давид: «В сердце моем скрых божественные словеса, яко да не согрешу»³⁶⁹. Все, что было надобно для исполнения предле­жащей задачи, припомнив и приведя себе на память, наподо­бие того возобновления картины, о котором говорят платони­ки³⁷⁰, написал я это скверное «Увещание», как назовешь его ты, а я бы – «Напоминание». Его-то я и посылаю твоей душе, словно некую духовную усладу и малое приношение, взамен многих явленных мне твоих даров»³⁷¹.

И сказанного можно заключить, что переписка продол­жалась долгое время и что Иерофей посылал Никодиму, возможно, какие-то средства. Что же касается пособий к писанию, то совершенно ясно, что ничем подобным препо­добный не воспользовался, но довольствовался своей порази­тельной памятью и безмерными познаниями³⁷².

«Увещательное руководство» – это труд, обязанный своим появлением удивительной памяти святого и чистому сердцу, из которого Никодим легко износил новое и ветхое³⁷³. О значении этой книги мы поговорим чуть ниже. Мы уже выказывали свое восхищение беспредельной памятью святого, которая отличала его еще с детских лет и заставляла его биографа Евфимия удивляться, «какой остротой ума, одарил его Бог. В такой степени, что когда он читал какую-то книгу по любому предмету или слышал речь, достойную запоминания, он запечатлевал их в своей голове, которая поистине была как бы некоей сокровищницей, и мы видели, как он извлекал это оттуда в нужное время. <…> Когда говорил он, то приводил свидетельства таким образом, что язык почти не поспевал проговаривать то, что всплывало у него в уме: изречения Божественного Писания, толкования и мысли Святых... с указанием издания и страниц, а касательно рукописей – где он каждую встречал»³⁷⁴.

А Онуфрий пишет по поводу памяти преподобного отца так: «...обращением он был прост и незлобив, нравом мил и приятен, нестяжателен и весьма беспопечителен. Память же его была такова, что он приводил наизусть целые главы из Писания, отрывки, страницы, многочисленные свидетель­ства и мысли Отцов, причем безошибочно знал на память места, где они в книгах находятся...».

Выразительным свидетельством безмерной и потрясаю­щей памяти святого является следующий случай, который благоговейно сохранила память святогорцев и о котором рас­сказывает Мораитидис³⁷⁵ в своей книге «По северным вол­нам». В Великую Субботу учитель³⁷⁶ пришел в знаменитый храм Протата³⁷⁷, чтобы отстоять литургию и причаститься Святых Таин. Служившие в храме в тот день уставщик и чтец

сговорились спрятать Минеи и сделать вид, что не могут их найти, чтобы заставить преподобного прочитать наизусть Пророчества. И в самом деле, когда пришло время чтения, на хорах началось смятение. Где же книги? «Учитель, просим вас, начните читать Пророчества, чтобы не было задержки в церкви». Учитель, не подозревая о лукавстве монахов, которые желали подивиться чуду его памяти, начал под паникадилом возглашать Пророчества одно за другим, чем поразил и изумил отцов, а особенно церковнослужителей, из алтаря следивших по книге Миней за точностью возглашаемых наизусть паримий. Больше же всего удивило их то, что когда закончилась страница, учитель сделал непроизвольно движение рукой, как будто переворачивал лист в книге, которой у него, конечно, не было. Пророчества длились целый час³⁷⁸, и сопровождавшее их изумление было огромным. Учитель ничего не заметил, и даже не понял, что сделал нечто из ряда вон выходящее...

А в эпилоге этого шедевра православной духовности святой, нимало не превозносясь сердцем, пишет своему двоюродному брату – иерарху: «Написал я тебе, о божественная моя и священная глава, то, что, по твоему мнению, является советом и назиданием, по мне же – напоминанием и только, но уж никак не советованием. И если с благодарностью будут встречены эти мои некрасивые, лишенные риторического искусства и косноя­зычные слова, благодарение Подателю всяческих благодатей Богу и Вашим всесвященным и действенным молитвам, скло­нившим Бога, подобно тому, как отверз Он уста нечистого животного, ослицы Валаамовой, и та заговорила, так и теперь отверз уста мои нечистые, и я вспомнил забытое и говорил о том, что свыше моих сил... Если же (чего да не будет!) не благоволит о написанном священная твоя душа, кто же сему причиной? – Я, владыко мой, я. Во-первых, потому что говорю и не делаю; а кто говорит и не делает, подобен хлебу без соли... Сделал я это, убежденный святым Нилом, сказавшим: «Говорить о хорошем надлежит и тому, кто хорошего не делает, дабы взялся он за дела, устыдившись слов». И во-вторых, потому что я не соблюл своей меры, но ступил на высшую ступень, по пословице; и я, малейший и несовершенный монах, которому напоминать и которого направлять к лучшему и совершенствовать должно было Ваше Преосвященство, дерзнул напоминать лучшей и совершительной Вашей божественности...»³⁷⁹.

Здесь мы видим глубину истинного смирения и совер­шенное неведение, которое – предел смирения, неведение о том, что он делает нечто важное, и укорение самого себя за то, что он превысил свою духовную меру и «занес ногу на высшую ступень». Если это не дает нам изумительного образа святости, вызывающей глубочайшее почтение, то что тогда святость?

Святой отец не желал писать епископу, как высшему себе, но покорился его просьбам и уступил его настойчивости, чтобы оказать послушание ради Господа. Но и тогда он не освободил­ся от ощущения, что делает нечто неуместное, поскольку добродетель смирения пронизывала его душу, заставляя его никогда не помышлять, будто он творит нечто великое, сколь бы ни великим оно было: ведь человек не может сделать ничего великого без Божией помощи, и это говорит о том, что наше дело – не наше, но Божие. И вот как святой Никодим объясняет, почему он взялся за написание своего выдающегося творения, которое сам он именует «скверным». «...Ах! что же мне сделать, несчастному? я уподобился кремню, а твое Преосвященство – железному огниву: ударил ты раз покреп­че, ударил дважды и трижды еще сильнее, взыскуя у того, кто сам нуждается в совете, увещательного писания. Что мне сделать в ответ на эти удары? Произвел я немного искр от холодного камня мысли моей, и сделал, что мог, как говорит преподобный Марк³⁸⁰: «Человек советует ближнему как знает, Бог же действует в слышащем по мере его веры»³⁸¹»³⁸².

«Теперь тебе самому предстоит из этих немногих искр разжечь огонь ревности и бодрости в душе своей, и этим пламенем выжечь душетленные сласти из твоих чувств и студные образы из твоего воображения, согреться умной и сердечной молитвой и просветиться мыслью так, чтобы сохра­нить и ум, и сердце от страстей и лукавых помыслов и достичь истинных и духовных наслаждений ума твоего, вокруг кото­рых, как вокруг оси, вращается циркуль и окружность всего этого моего труда; и чтобы посредством всего сказанного ты стал образом и примером всякого добра и всякой добродетели для всей вверенной тебе Богом паствы... А получая от этого духовную пользу, вспомни, владыко мой, и обо мне, после­днем, и помолись обо мне ко Господу, чтобы я не только говорил и напоминал: ибо это для всех просто (спросили мудреца: «Что легко?» – и ответил он: «Советовать другим!»), но чтобы творил то, о чем говорю и напоминаю (ибо это поистине трудно). «Благодать присуща не тем, кто говорит, но кто хорошо поступает»³⁸³, как сказал Богослов Григорий.

Малейший и нижайший из рабов, Никодим, недостойный³⁸⁴ монах.

Душе живый, Боготочная благодать, Новотворящий и утешительный поток, Которым дышу, живу, мыслю, говорю, пишу! Пребывай с нами везде на всякое время»³⁸⁵.

И Никодим посылает «Увещательное руководство» бла­гоговейному архиерею, не превозносясь, не кичась, не вели­чаясь тем, что составил такую замечательную книгу. А ведь ее одной было бы достаточно, чтобы гарантировать ее автору бессмертие, как по ее содержанию, так и по обстоятельствам, в которых он была написана. А он посылает ее со смиренным духом, да еще и испрашивает прощения!

Именно превозношение губит нравственную непороч­ность творческих людей, вынужденных выступать публично. Что же касается духовных людей, то они обыкновенно тщательно скрывают эти греховные качества своих душ, в противоположность людям «душевным». Между тем, одним из самых редких свойств следует признать умение не превоз­носиться своими достижениями. Только души, снедаемые неразлучным с любовью Божией смирением, не оскверняют­ся тщеславием, сокровенно действующим в самой своей тонкой форме. Мы говорим, что мы – ничто, употребляем смиренные слова, часто верим им, по причине того, что у нас есть теоретическое знание. Но в сердце, не очищенном слезами и трудами, действует сила унаследованной нами страсти гордости, усиленной годами, проведенными нами в неведении. Потому и пророк Давид молился: «От тайных моих очисти мя, и от чуждих пощади раба Твоего»³⁸⁶. Необходима некая высшая сила, которая бы снизошла на нас и изменила нашу внутреннюю природу, пораженную тлением с грехопадения.

Отсюда постоянные слезы святых Отцов и их стенания из глубины. Отсюда «терзание» плоти бдениями, молитвами и постами. Отсюда «умная молитва», проникающая даже до разделения души и духа, составов же и мозгов³⁸⁷ и погружаемая в самый центр страстей – сердце.

Святой отец, завершая послание, которое сопровождает «Увещательное руководство», молится, дабы «душа Иерофея, насладившись им и получив пользу, пусть от деревенщины и оборванца, стала наслаждением и благом для утонченных и благородных и помолилась обо мне Господу...»³⁸⁸.

Благоговейный епископ, получив «Руководство», был воо­душевлен его прочтением и послал двоюродному брату похваль­ные слова, молитвы и благодарности в следующем письме:

«И снова брату моему Никодиму...

Простертыми руками я принял, славословящим языком прочитал и радостною мыслью изучил обращенное ко мне мудрое и медоточивое Увещание. О (и что сказать тебе такого, что было бы достойно любви?), возлюбленный мой сродник Никодим! В нем я поистине насладился пищи не иссякающей и не исчезающей, словно это ящик Пандоры, или сад Алкиноя, или, если сказать словами эпоса, «брак, вечеря, роскошное пиршество»³⁸⁹ богатого мужа. Пользу я из этого извлек не смертную и пребывающую лишь до смерти тела, но бессмертную и сопутствующую бессмертной душе. Благодарение твоему послушанию, но благодарение и устам твоим... словно в священный улей ты, слепив из воска соты этого творения, вложил в него сладкий и благоуханный мед. Он напитает сладостью не только меня и близких мне, но и всех, кто в последующие времена будет изучать Увещание, и, как я хорошо знаю, станет причиною их душевного здравия... Итак, блажен ты, брат, стяжавший в безмолвии такую мудрость. Блажен и я, хоть и немного, ибо у меня есть такой друг и сродник, как ты. Право же, я неудержимо стремлюсь и желаю, чтобы ты был со мною, и мне нисколько не любезно наше разлучение, и я хотел бы, чтобы его не было; ведь меня справедливо можно обвинить в невежестве. И если бы переплыть – не великое море, но пролив между Кимой и Скиропулой, по ширине своей едва ли превосходящий реку, я достиг бы желаемого. Ибо только нерадение лишает меня любезного брата. Я мучаюсь томлением и любовью к тебе, восходя к твоей любви, подобно тому как плющ обвивает близлежащие деревья и, оплетая их, беспрепятственно поды­мается ввысь. Так и мне пришло в голову от испытанного наслаждения возгласить нечто в таком роде: «О безмолвие, которое, по Богослову³⁹⁰, есть божественного восхождения матерь! О деяние! О созерцание! премудрости крайности! О поучение в божественных словесах, толикие дары возлю­бившим тебя подающее!»»³⁹¹.

Преподобный Никодим, получив письмо, не внимая похвалам, выразил великую благодарность за посланные ему пищу и одежду, проявив и здесь благородство и чувствитель­ность своей души, хотя бы люди и облагодетельствовали его самыми малыми вещами. Он думал не о том, что преподнес им он сам, но только о том, что сделали ему другие. Что бы ни сотворили святые, какими бы трудами им это ни далось, они считают это должным служением, определенным повелением от Бога, и не думают, будто они достойны какой-нибудь награды, ибо помнят слово Господа: «Когда исполните все поведенное вам, говорите: мы рабы ничего не стоющие, потому что сделали, что должны были сделать»³⁹².

И если святой за жалкие и тленные вещи изливает свою душу в таких благодарностях, какой же огонь благодарения должен был снедать сердце святого отца за безмерные благодеяния Божии, – неизреченные и вечные? Наши отцы причисляют благодарение к величайшим добродете­лям. Божественный Павел повелевает: «За все благода­рите»³⁹³.

Вот как отвечает пустынник: «Я всем доволен и избыточествую, ибо принял от пришедших с Кимы по­сланное твоим Преосвященством: аромат благоухания, жертву приятну, благоугодну Богу, – все, что нужно для питания и покровения тела... И посредством этих даров, я словно в некоем чистом зеркале узрел со Скиропулы моего владыку, обитающего на Эвбее, и усмотрел в потаенной сокровищнице его сердца отеческую любовь ко мне... и поклонился как подобает, и обнял дружески; и припомнил нечто из наших родственных и детских воспоминаний. И вот я уже вижу тебя рядом со мною, так что мы вместе живем, вместе обедаем, вместе ложимся и вместе встаем, и я часто живописую тебя на священных скрижалях ума. А на твои дары я подолгу взираю дружеским взором, и от одних питаюсь, другими же покрываюсь»³⁹⁴.

Очевидно, что преподобный Никодим добровольно тер­пел нужду во всем на своем засушливом островке, будучи учеником Отцов в посте и в прочем телесном злострадании. Между тем, при помощи таинственного искусства духовных людей, он берет самый простой материал и созидает на его основе невещественный беломраморный духовный Храм. Сей бестелесный муж не радуется пище, как плотские. Бренную пищу и подверженные тлению одежды он делает поводом к нетленной любви, претворяет их в хвалу, в гимны поклонения Богу и в неисчерпаемое благодарение человеку. Но он не открывает своей тайны. Он скрывает ее, он считает недостойным ее показывать, подобно венцу Есфири. И, ограждаемый смирением, пишет: «Ведь и я человек, и человек немощный и плотский, состоящий из двух противо­положных сущностей, души и тела...»³⁹⁵. Насколько человек удостаивается просвещения свыше, настолько смиряется, как говорит один из Отцов.

Не прекращая благодарений, от которых он сам первым получал пользу, наш преподобный прибегает к молитвам Иерофея и благодарениям Богу, благоволившему написать его рукою этот шедевр, который сам Никодим именует «скверным напоминанием».

Скверное напоминание.

Преподобный Никодим

«Увещательное руководство» – одна из самых духовных книг, хотя написана по памяти весьма молодым по возрасту монахом. Ему не потребовались ни библиографические спра­вочники, впрочем, как и для всех других его творений, ни энциклопедические словари. Он получил благодать из глубин­ного источника, личного, единственно подлинного. Святой Никодим был буквально творцом из ничего. И это – бесспор­ное чудо, превосходящее все чудеса, ибо творение из ничего есть величайшее чудо, опровергающее законы естества. Духов­ное сочинение такого достоинства, в котором благоухание Святого Духа столь ощутимо, написано не только при помощи памяти. Оно излилось из глубинных сокровищниц святого сердца Никодима. Одно – память мозга, и другое – память души. Одно – функция мозга, которая посредством химичес­ких соединений и поразительных процессов сохраняет внешние впечатления, и другое – «знания», которые, без всякого обучения, износит из нравственной кладовой душа, обладаю­щая духовной и нетленной памятью. Когда душа просияет от благодати, она естественным образом источает Богословие и духовное учение. Очищение сердца приводит в божественное познание без всякого научения, поскольку сердце – это «естественный, противоестественный и вышеестественный центр», как пишет в рассматриваемой книге святой, и именно там начинается истинное Богословие. Если бы святой Нико­дим обладал познанием, но при этом у него недоставало бы чистоты сердца, разве он был бы в состоянии почерпнуть, словно из глубокого и прозрачнейшего кладезя, духовные мысли, святые размышления, стремления души к миру любви и света, которые он выстраивает, распределяет, оценивает – и создает к ним примечания в духе высокой нравственной философии?

Одно познание берет свое начало от земли и полно терний. Это – падшее, бескрылое познание, познание рацио­нальное, действующее внутри чувственного мира и населен­ное наблюдениями и философскими положениями, согласно изречению Аристотеля: «Ничего нельзя представить в уме, что не было прежде воспринято чувствами». Иное познание открывается по мере чистоты души и любви во Христе, и открывается не плотью и кровью, но просвещающим чувственный и умный мир Богом. Источник первого – тесная, маленькая область земли. Второго – беспредельное пространство духовного мира. Проявлениями чувственной действительности уловляются душевные, как говорят апосто­лы Павел и Иуда, лишенные вдохновения, то есть первых творческих искр. Тогда как духовные, горящие невеществен­ным огнем, который возжигает в их сердце Господь, упивают­ся Его познанием и любят. Приближаясь к Богу, они молят Его, чтобы он научил их, как говорит блаженный Августин:

«Что сделать нам прежде? Искать Его и потом возлюбить, или же возлюбить Его и потом искать Его?» Возводясь от любви к познанию, мы удивляемся, удивляясь – полнее познаем вещи божественные, познавая, все более их любим. Таковы Отцы Церкви, из ничего производящие духовные сокровища. Остальные, которых не ведет Дух Божий, буду­чи непричастны истинной божественной жизни и позна­нию, – не творцы, но просто ремесленники. Собирая извне различные материалы, они созидают на чуждом основании. То, что они знают, – не их стяжание, но взято взаймы. На основе таких накоплений они создают некий капитал. Положив перед собой десять книг, вымучивают одиннадцатую.

Однако позиция Восточной Церкви, которая формиру­ет «внутреннее» богословие, начинающееся и развивающееся как некое сочетание светозарных осияний и очищенной высокой мысли, – совершенно иная. То, на чем настаиваем мы, православные, – это жизнь в святости, превосходящей всякое иное духовное действие. Таинственная встреча в сердце Бога и твари, – вот вся цель, идеал, неудободостижимый образ, к которому мы тянемся, задыхаясь и страдая, в молитве, любви и радостотворном плаче.

Запечатлев в своей божественной душе всю право­славную духовность, святой Никодим научился созерцанию деянием и стал тем священным сосудом, в котором он собрал благоухание божественного познания; его он излил в своем «Увещательном руководстве». Эта книга издана уже два раза³⁹⁶. Она была написана специально для двоюродного брата преподобного, Иерофея, и обращена к иерархам, но также в большой мере и к благочестивому народу. В первом издании книга появилась в той самой форме, в которой была написана, однако во втором имя иерарха заменено обраще­нием к читателю, а оставлен только пролог и памятные письма, призванные напоминать о той цели, ради которой книга и была составлена. Она включает 240 страниц малого формата, на которых приведены: поучение о сердце, аполо­гия святого («О Госпоже Богородице»), равно как и пере­ложенное им гекзаметром пасхальное Евангелие³⁹⁷. В книге, как явствует из некоторых примечаний, приведены также и позднейшие взгляды преподобного Никодима, но особо часто цитируются писания мистических Отцов, от святого Дионисия Ареопагита до Григория Паламы и его младших современников, которых он изучал в Дионисиате. Иногда он обращается к сочинениям классических философов Ари­стотеля и Платона, к истории Древней Греции и Византии, знание которых Никодим вынес из школы в Смирне. В «Увещательном руководстве» он начинает с советов Иерофею о том, какими должны быть архиереи, которые по чиноположению древней Церкви избирались из почтенного сословия монахов, почему и Церковь тогда переживала свой «золотой век». Никто не становился архиереем по своему желанию, но или по откровению Божию (Богозванный), или призванный Церковью (народозванный).

Постоянно обращаясь к текстам Священного Писа­ния и философов, преподобный Никодим излагает всеобъ­емлющую антропологию, учит о природе человека, говорит о естественных свойствах души и тела, о предназначении чувств для совершенного первообразного созерцания, ибо посредством творений ум восходит к Творцу и от Святых Писаний – к познанию и любви Бога, глаголавшего чрез них. Используя удивительную диалектику, подкрепленную святоотеческими свидетельствами, преподобный показыва­ет, что как творение, так и Писание способствуют верующе­му в восхождении к Богу, и что, напротив, те, кто не восходят от созерцания творений и изучения Писаний в познание и любовь к Богу, находятся в противоестествен­ном состоянии.

Святой говорит, что ум порабощен чувственными удоволь­ствиями, и показывает путь освобождения ума, который по природе любит доброе, но находится во власти долголетнего злоупотребления чувствами. Этот путь заключается в аскетичес­ком подвиге, состоящем в постепенном ограничении всех чув­ственных удовольствий, в чтении божественных Писаний, в постоянно совершенствующемся стяжании добродетелей, а глав­ное – в умной молитве и в изучении так называемых трезвенных Отцов. Путем этого аскетического подвига, усиленной молитвы и изучения писаний уму удается, с одной стороны, освободиться от душетленных телесных наслаждений, а с другой стороны, возвести чувства к наслаждениям духовным. Далее говорится о падении Адама, которое было не что иное, как отвращение его внимания от насыщения духовными наслаждениями и приобще­ние к пище чувственной, причем святой не называет вида ее, следуя в этом всему собранию святых Отцов. И отсюда становится ясным, что причиной пришествия Нового Адама, Господа Иисуса, было Его стремление восставить нас от любви к чувственному и возвести к любви и наслаждению духовным, – чего, как говорит божественный отец, неизбежно достигают поистине настоящие философы – аскеты, поскольку они удалились от сладострастных прилогов.

Далее преподобный разделяет наслаждения ума на естественные и противоестественные. Естественные – ду­ховные занятия и созерцание Божественного, а противные естеству – страстные, чувственные и растлевающие. Осо­бенность первых – радость во время и после их вкушения, а отличительная черта плотских удовольствий – печаль в сердце и во время их действия, и после. Но в таком случае, заключает наш учитель, удовольствие плоти и не следует называть наслаждением.

После обстоятельного анализа этих тем он начинает рассматривать в отдельности каждое чувство человеческого тела, начиная с исследования природы глаз и зрения, которое называет «царственнейшим из чувств», поскольку оно зависит от душевного духа и родственного ему ума. Глаза, согласно преподобному, суть «два первых похитителя греха, два щупальца души, простирая которые, она издали хватает то, что ей нравит­ся»³⁹⁸. Он рассматривает зрение как прикосновение более легкое, чем прикосновение рук, но более грубое, чем прикосновение воображения и ума, вспоминая Григория Богослова, сказавшего, что «касаются жадные очи даже неприкосновенного»³⁹⁹. И он учит, как избегать созерцания красоты тех тел, которые вызыва­ют в душе студные и безместные помыслы и похотение, по слову Василия Великого: «Не насыщай очей... зрелищем тел, уязвля­ющих жалом наслаждения»⁴⁰⁰, подтверждая сказанное Господом: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»⁴⁰¹. Потому что «чувство зрения, скоро совосхищая ум и ускользая во мгновение ока, отбегает в место греха; там оно посмотрело страстно, слепило из красоты образ, запечатлело его мгновенно через рассеяние духов в мозгу; насладилась образом душа, выслала стремление свое и похотение в чертог сердца и без свидетелей грех сотворила». И не только о зрении, но и о простом разглядывании случайно и мимоходом, святой говорит как об опаснейшей вещи.

После детального представления действий и результа­тов страстного воззрения добрый врач наш предлагает сред­ства излечения: «Если же когда-либо таковой вор и добьется твоего совосхищения, борись, чтобы идол Афродиты, то есть студное похотение, не запечатлелся в душе твоей»⁴⁰². И преподобный указывает прибежище в молитве, считая более безопасным, чем иная духовная мысль, и разрушительным для воображения, чтобы воображение изглаживало вообра­жение и образ – образ, по изречению: «Клин клином вышибают» и по учению Отцов – Златоуста, Синклитикии⁴⁰³ и других⁴⁰⁴. Так, если вообразить изнанку прекрасных черт лица, что представляет собой отталкивающее зрелище, ум отвратится от того лица. Преподобный особенно настаивает на хранении зрения, поскольку оно глубже, чем прочие чувства, живописует в душе образы, которые становятся трудноизживаемыми, в противоположность тем, которые входят посредством других чувств, почему он и настаивает на необходимости избегать общения с женщинами, особенно для вступивших на путь девства. Никодим Святогорец приводит 18-е правило 7 Вселенского Собора, в котором сказано следующее: «Аще усмотрено будет, что кто-либо имеет рабу или свободную в епископии, или в монастыре, поручая ей какое-либо служение, да подлежит таковый епитимии: закоснеющий же в том, да будет извержен»⁴⁰⁵. Святой отец, Святым Духом познавая великие опасности воззрения на женщин, которым особенно подвергаются священники и архиереи, подчеркивает необходимость избегать таких «слу­чайностей», приводя и остальной текст представленного выше правила, весьма характерного, хотя и несколько стран­ного для нашей прелюбодейной эпохи: «Аще и случится женам быти в загородных домах, и восхощет епископ, или игумен путь творити тамо: то в присутствии епископа или игумена отнюдь никакого служения да не исправляет в то время жена: но да пребудет особо на ином месте, доколе последует отшествие епископа, или игумена, да не будет нарекания»⁴⁰⁶. Весьма назидательны и своеобразны увещева­ния о безбрачии клира, о пребывающих в миру девах, об общественной активности монашества, о девах, находящихся в больницах и т.д. Божественный отец приводит в доказа­тельство множество примеров погибельных падений, вызван­ных отсутствием хранения очей, и повторяет печальное утверждение: «От зрения рождается любодеяние», заключая от противного, что любодеяния не бывает при хранении зрения⁴⁰⁷.

Столь же полно раскрывает святой и тему слуха, осязания, обоняния и вкуса, показывая опасности и научая образу «хранения пяти чувств». Затем он рас­сматривает природу воображения, его действия и назы­вает его «мостом сатаны»⁴⁰⁸. Далее он входит в изучение сердца, его роли как естественного, вышеестественного и противоестественного центра, методично анализирует тему совершаемой в сердце умной молитвы и происходящей от нее величайшей пользы, предлагая также пути хранения сердца и ума. Святой также рассуждает о духовных и свойственных уму наслаждениях. В этой главе, которая представляет собой богословскую часть, детально раскрываются вопросы, связан­ные с человеком во Христе, с любовью к Богу, с божественным Домостроительством и вообще с совершенством во Христе, которое даруется правым и евангельским употреблением ума и сердца. Завершается эта замечательная книга эпилогом, обра­щенным к иерарху, двоюродному брату святого, как мы уже видели выше⁴⁰⁹.

Никодим Святогорец пишет о своем творении следую­щее: «...делаю и я последний вывод из всего этого Увещания и говорю: много потрудились Ликеи Аристотеля и Академии Платона, Стой Хрисиппа и Сады Эпикура⁴¹⁰ и Метродора⁴¹¹, школы Сократа и Муратори⁴¹² и вообще любой мусейон⁴¹³ нравственных философов, как древних, так и новейших, чтобы отыскать, в каких же вещах заключается счастье, но не смогли ничего найти. Ибо одни основывали счастье на внешних и так называемых даруемых судьбою благах – богатстве, достоинстве, почестях. Другие же – на телесных благах и удовольствиях, какими являются чувственные на­слаждения, здоровье тела, спокойная жизнь и тому подобное; а иные в конце концов изрекли, что счастье состоит в познании бытия Божия, бессмертия души и прочих боже­ственных вещей. Однако все они уклонились от истины...». «...Но это Увещание провозглашает, вводит и утверждает счастье истинное, разумное, евангельское и постоянное... Ибо одно созерцание посредством знания надмевает, любовь же созидает; ведь то берет начало от природы, а эта – происходит от веры; то – голое знание и потому ненадежное, а эта – испытание и проверка и потому незыблема... Оттого, если немощствует и претерпевает страшнейшие муки стяжав­ший таковое счастье, ничто ему не препятствует достигнуть высочайших его плодов. Потому что носящий всегда в своем сердце крайнее и блаженное благо, а это благо – Бог, благодаря вере и любви все муки вменяет в наслаждения и пиршества... И наконец, обладающий таким счастьем не лишится его даже в самой смерти, ибо на небесах насладится им в совершеннейшей полноте...»⁴¹⁴.