Глава 6. 1779–1781

Пустынным живот блажен есть. Божественным рачением воскриляющимся²⁷¹.

Степенна

После почти двухлетнего пребывания в Карее и Капсале святой вернулся на место своего покаяния²⁷², снова взявшись за привычные обязанности. Те, кто знаком монастырскими правилами, вправе удивиться его долгому отсутствию, да еще обусловленному, казалось бы, личной необходимостью. Но дело, которым он был занят, было общеполезным, и потому препо­добный обретался вдали от своей обители. Должно быть, в монастыре были и монахи из числа проэстосов, которые, питая уважение к трудам инока Никодима, охотно соглаша­лись на его длительное пребывание вне стен Дионисиата. Не исключено также, что святой с самого начала своей киновиальной жизни испросил от отцов относительную свободу для писательских занятий.

Через некоторое время преподобный Никодим воспылал вящей ревностью о высочайшей духовной жизни. Он был уже подобен легкокрылому орлу, кружащему над вершинами ду­ховных гор и живущему в священных созерцаниях. Труд над книгами все сильнее возбуждал в его сердце томление по горячо возлюбленному им Иисусу. А редкостная память, хранившая святые мысли и изречения Отцов, вкупе с молитва­ми, день ото дня все более подвигали Никодима на взыскание подходящего места, где он смог бы упокоить уязвленное божественной любовью сердце.

Великие натуры и святые души с трудом переносят пребывание с теми, кто не единомыслен с ними. Вот что говорит святитель Григорий Палама: «Стремящимся к мона­шеской жизни тягостно общение не только со многими, но и с себе подобными. ...Ибо оно часто пресекает драгоценнейшее общение с Богом...»²⁷³. Объятые горячим желанием безмол­вия, они жаждут пустыни, дабы там в молчании пребывать с вожделенным Богом.

Потому-то Дионисиат, будучи киновиальным монасты­рем, стал слишком мал для великой души преподобного Никодима. Он любил своих братьев монахов, но общение с ними отрывало его от частой беседы с Богом. Подобные примеры нередки в житиях святых Отцов. Когда они являли себя искусными в служении обители и братии, показуя бесстрастие и стремление к дальнейшим духовным подвигам, они получали разрешение от игумена покинуть монастырь ради уединенной жизни. Ведь и аскетические писатели определяют киновию как «сукновальню», в которой убеляет­ся шерсть, под которой здесь подразумевается душа, а безмолвие в пустыне именуют «красильней», где по отложе­нии нечистоты обретается цвет, то есть блистающая одежда святости.

Подвизаясь в обители, подчиняясь всем и любимый всеми, пишет Евфимий, Никодим «услышал о доброй славе киновиарха Паисия Русского, жившего в ту пору в Богданин²⁷⁴ и окормлявше­го больше тысячи братьев, которых он учил умной молитве. А поскольку он и сам любил сие божественное делание, он испросил разрешения и ушел из обители. Он сел на корабль, чтобы отправиться на поиски своей любимой божественной молитвы»²⁷⁵. Вызывает недоумение, почему святой решил подвер­гнуть себя опасности столь дальнего путешествия, да еще на чужбину. Неужели же тогда на Святой Горе не было наставни­ков, известных своей добродетелью и искусных в умной молит­ве? Но, быть может, у преподобного была еще и иная цель? Например, обеспечить издание своих трудов в греческой типог­рафии, находившейся тогда в Яссах, или увидеть своего друга Василия²⁷⁶, старца упомянутого Паисия, с которым Никодим поддерживал переписку? Еще более удивительным представля­ется предположение, будто такой наставник отправляется в далекую землю, чтобы обучиться там высоким созерцаниям исихазма, – и это человек, изучивший «Добротолюбие», отре­дактировавший его и благодаря своей особой духовной чуткости и опыту со всей ясностью постигший вопросы созерцательной жизни! Кто знает, не хотел ли он встретить живой образ святости, и именно исихастской духовности? Но как оставил бы он Святую Гору, которую так полюбил и которая была столь удобна для его писательских трудов, пока он находился близ книгохранилищ афонских обителей? Здесь мы переходим к вопросам, которые кажутся парадоксальными тем, кто не вкусил божественной любви. Однако верно то, что такие святые души забывают все и не желают знать ничего другого, кроме любви к своему Возлюбленному.

Для таких святых душ Христос – это центр, и центрос­тремительные силы вращаются вокруг Него, главенствуя над волей, сердцем и умом. Но давайте будем справедливыми судьями. Если мы сделаем это утверждение правилом, тем самым мы принизим жизнь тех Отцов, которые «безумно любили Христа», но в то же время подвизались в обществе, среди мира, ради пользы ближнего. Как же объяснить эту склонность к уходу от общества и к жизни в пустыне и безмолвии, – склонность, которую мы наблюдаем у многих Отцов? Как болезненное явление? Как несовершенство? Как недостаток любви к единоверным братьям? Нам кажется, что эти определения слишком суровы и неприемлемы, особенно по отношению к великим и святым мужам. Мы полагаем, что надлежащее объяснение заключается в двух приводимых ниже предположениях. Итак, речь идет или об индивидуаль­ных склонностях тех, кто любит Бога и стремится отречением от мира достичь ничем не рассеиваемого наслаждения Им, при потере всякого интереса к прочему миру, причем в этом состоянии отнюдь не скрывается какое-либо несовершенство. Или же святые души переживают подобное лишь время от времени. Апостол Павел до такой степени осознавал свое призвание к апостольству, что говорил: «Горе мне, если не благовествую»²⁷⁷ и «на то я и призван Апостолом, чтобы проповедовать веру во Христа», но в то же время, как бы исповедуя филиппийцам свои сокровенные мысли, он пишет: «...имею желание разрешиться и быть со Христом»²⁷⁸. Но даже при столь определенном призвании проповедника, Апостолом подчас овладевало желание оставить мир. То же самое мы видим и у Первоверховного Петра, который, хотя и получил уже от Господа возвещение о своей миссии пропо­ведника Веры, всего за несколько дней до Страданий Хрис­та, на вершине Фаворской горы, когда его облистал нетвар­ный свет Божества, изменившись под воздействием боже­ственной любви, возгласил: «Господи! Хорошо нам здесь быть»²⁷⁹. И сколь несчастны были бы люди, о божественный Петр! если бы только вы одни остались на горе с Господом, ставшим человеком ради них? Как же ты оставил бы их во власти сатаны, исполняя свое собственное желание? Но Петр не знал, что говорил²⁸⁰, упоенный святым светом Божества. Авва Исаак²⁸¹ оставил свой архиерейский престол и вверен­ную ему Господом паству всего день спустя после избрания епископом Ниневийским – и удалился в пустыню. И тем не менее Бог не вменил ему этого во грех, но, напротив, почтил его святостью. Так и Григорий Богослов, и Григорий Неокесарийский: не предпочли ли они своим великолепным архиерей­ским престолам безвестную и уединенную жизнь в пустыне? Священная Псалтирь и святые книги святых Отцов полны строк, пылающих любовью к Богу и выражающих стремле­ние к безмолвию. Незавершенную цепь составляют святые Отцы, жившие безвестными и недоступными для мира, чтобы предвкушать сладость любви Христовой. О чем другом свидетельствует это, как не о том, что у святых могут быть различные устремления: у одних – к пустыне, у других – к христианскому подвигу в миру, а третьи объеди­няют оба эти пути, хотя их различие подчас дает о себе знать, подобно тому, как это было с апостолом Павлом и другими Отцами, скрывшими от людей мучительный разлад, прони­зывавший их святые души?

Следовательно, наиболее приемлемым представляется мнение, согласно которому преподобный Никодим, услышав столько похвальных слов о киновиархе Паисии, то есть о Паисии Величковском, который перевел непосредственно с греческого на славянский «Добротолюбие», и надеясь полу­чить духовную пользу, предпочел труды и бедствия и решил­ся на уход из обители. То, что он хорошо знал преподобного Паисия, явствует также из одного неизданного письма Ни­кодима митрополиту Молдо-Влахии, которое мы публикуем в другом месте: там преподобный с похвалой отзывается о старце Паисии²⁸².

Камо пойду от Духа Твоего, и от Лица Твоего камо бежу?²⁸³

Священная Псалтирь

Итак, преподобный Никодим, не подозревая, что его желание перебраться в Молдо-Влахию не согласно с волей Господа, Который судил иначе, сел на некий парусник. «Но во время плавания, далеко от Афона, – как повествует Евфимий, – на них напала сильная буря, так что все находились в опасности, пока не достигли пристани Пресвя­той Богородицы на острове Тасос»²⁸⁴.

Как пророк Иона, посланный Господом проповедать покаяние, не послушался Его, но, вверженный в море, был вынужден изменить свой путь и исполнить волю Божию, так и святой Никодим, «остановленный божественной силой, высадившись на остров, изменил свое намерение, – говорит Онуфрий, – дабы принести великое благо Церкви Христо­вой».

Речь идет об особых действиях Божиих, посредством которых Он, нисколько не ограничивая свободы человечес­кой воли, помогает ей силою некой неведомой нам справедли­вости. Нам не следует проявлять маловерие в отношении присутствия Божественного Промысла в человеческой жиз­ни, и особенно – в главных ее событиях. «За догматом о сотворении мира следует догмат о Промысле; и тот, кто признает судьбу и случай, поистине не верит в Бога». Ведь если бы божественная воля не произвела этого небольшого треволнения, прибившего парусник к острову, кто исполнил бы в Церкви то великое дело, которое суждено было осуще­ствить святому Никодиму? Конечно, Бог в состоянии произ­вести из камней тысячи Никодимов, но коль скоро таковой уже был сотворен и определен для столь важной роли в жизни народа и Церкви, и притом не отказывался от своего предназначения, но по неведению отправился искать Бога в Придунайских странах, хотя Он был близ него, – никакая причина не могла воспрепятствовать возвращению Никодима к осуществлению его планов. Кто бы дал столько книг, именно в эту пору необходимых для благочестивого, но неученого народа, пребывавшего во мраке рабства и ожидав­шего луча надежды на вожделенное освобождение, которого род наш был лишен уже четыре столетия?

Сокрушенный тем, что чаяния его оказались напрасны­ми, но не утративший спокойствия, ибо видел в случившемся Божью волю, Никодим возвратился с Тасоса на Святую Гору. Однако, хотя ему и не удалось встретиться с киновиархом Паисием, пламя, пылавшее в его сердце, возрастало. Душа преподобного Никодима, чистая от мирской скверны и разрушающих внутреннее единство попечений о веществен­ном, являла собой пример ненасытной жажды божественно­го, жажды радостного созерцания Христа и неизреченного Его посещения. Потому, вернувшись из опасной поездки, он не пришел снова в обитель, но предпочел поселиться вместе с тремя старцами-подвижниками в самой безмолвной части Святой Горы, на Капсале, где он проведет почти всю свою аскетическую жизнь. Позднее, желая остаться в совершен­ном одиночестве, молясь и беседуя с Единым Богом, он занял пустынную каливу²⁸⁵, в которой предался безмолвию, молитве и переписыванию книг (последнее обеспечивало святому его скромные потребности). Калива была освящена во имя святителя Афанасия Александрийского – и Никодим соста­вил там службу этому святому. Он пребывал под покрови­тельством своего будущего соратника иеромонаха Евфимия и его старца Дамаскина Ставруда. Калива «Святой Афанасий» находится при Капсальском потоке и принадлежит, как зависимое владение, монастырю преподобного Григория. Сейчас²⁸⁶ она полуразрушена. Живет в ней один монах с Крита, Афанасий.

Живя в этой каливе в совершенном безмолвии, Никодим упражнялся в постижении Бога через Его творения, достигая Его созерцания посредством умного восхождения от сотво­ренного, «как от неких разнообразных и изобильных симво­лов», что Дионисий Ареопагит называет «правым созерца­нием»²⁸⁷. В своем «Увещательном руководстве», которое можно было бы назвать руководством, возводящим ум и сердце к созерцательной жизни, святой опишет позднее те правила, которыми он пользовался в пору своих безмолвных бдений, – духовные правила, предназначенные главным об­разом для обучения «новоначальных» и неопытных. Препо­добный Никодим всегда хотел научить православный народ восхождению к Богу и созерцанию, и потому у каждого из созерцательных Отцов Церкви он извлекал то, что касалось названных правил. При их помощи человек, освобождаясь от своего пристрастия к земному, может вкусить духовного наслаждения ума и сердца, насыщая свою душу любовью к Богу и получая залог вечной жизни.

Вот что пишет святой: «Способ восхождения к причине через следствия таков. Например, когда кто-то страстно влюблен и желает привлечь ту, кого он полюбил, к своей любви и соединиться с ней, он посылает ей какие-нибудь сватовские дары (их еще называют брачными), чтобы и она, привлеченная этим, в ответ полюбила его и пожелала соединения с ним. Так и Творец всего, поскольку Он по природе и в полном смысле слова – Логос, то Он и сотворил все сущее, чувственное и умное, при помощи духовных логосов. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть²⁸⁸. И напоследок он сотворил ум разумным, то есть даровал ему естественную способность, позволяющую изучать и пости­гать эти духовные логосы, которые Творец Логос вложил во все сущее, с тем, чтобы посредством их, словно некими дарами, ум привлекался к бесстрастной любви Творца и, влекомый, соединялся с Ним непосредственно и обретал блаженство. Итак, Творец, предвечный Логос, с одной стороны, и разумный ум, с другой, – это два противопо­ложных края, а духовные логосы сущего находятся посреди них, и служат их единению. И пока разумный ум немощен и несовершенен, он нуждается в заложенных в творении духовных логосах, чтобы, укрепившись с их помощью и обретя совершенство, взойти к превышающему всякий логос единению с Творцом-Логосом. А когда он соединится с Ним единением, превышающим ум, как его называет великий Дионисий, или, что то же, когда две противопо­ложности, два края соединятся, тогда уже бездействуют посредники, и естественные логосы сущего, по крайней мере, в этом случае, оказываются излишними... А посколь­ку разумный ум не может постоянно пребывать в единении с Творцом-Логосом, по причине напряжения и однообраз­ности своего устремления (ибо и он трудится и утомляется, и потому, что он тварь, и по причине соединения с матери­альным телом), то он и нехотя нисходит с этой высоты; и, сходя, снова обретает в качестве средств восхождения логосы сущего, и растекаясь по ним, ибо их много и они пространны, утешается и успокаивается... Когда ум взойдет посредством творений к Творцу, взирая на логосы творения, наделенные подобием Творца, он пользуется утвердитель­ным и положительным богословием, именуя Бога утверди­тельно и положительно – Мудрым, Благим, Художником, Светом, Солнцем, Воздухом, Огнем и всем сущим, ибо Он причина всего этого. Когда же ум в Духе и преестественно взойдет к Творцу и увидит, что Тот не похож ни на одно из творений и несравненно превосходит их, тогда он прибегает к отрицательному и превосходному богословию, именуя Бога отрицательно и превосходно: Премудрым, Пребла­гим, и не называет больше Солнцем, Светом, Огнем, Воздухом, и чем-то иным из сущего, так как Бог Сверхсущ и Непостижим»²⁸⁹.

...Скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли...²⁹⁰

Апостол Павел

Пустынное местоположение Святой Горы весьма способ­ствует подвижничеству, безмолвию и процветанию мистической жизни во Христе. Помимо своей славы, явленной в истории благодаря просиявшим в подвиге святым инокам, Святая Гора удостоилась великого дара: в одной пустынной келлии, принадлежащей к каливам Капсалы, впервые была услышана миром воспетая Архангелом Гавриилом песнь Пресвятой Богородице: «Достойно есть»²⁹¹. С тех пор, возве­щенная Священным Кинотом Святой Горы и Вселенским Патриархатом всем православным Церквам, она воспевается в храмах за каждой Божественной литургией. Это сверхъес­тественное событие произошло в середине 10 века. Истекаю­щий от того места поток, в память о чуде называется «поток Пения». Потому взыскующие пустынного жития подвижни­ки Святой Горы издревле населили эту пустыню как место освященное.

Капсала находится к северо-востоку от городка Карея не менее чем в часе ходьбы. С высоты Карей Капсала представляется неким преисполненным мира видением. Усеянные смиренными каливами холмы, напоминающие волны, стали тем священным поприщем, где проливаются пот и слезы подвижников, и куда устремляются святые души, ожидающие «цветения добродетели от пустынных скал». Денно и нощно там возносятся к небесам гимны и духовные песни людей, подвизающихся ради святости и совершенства о Господе. Изобильная растительность, пора­жающая своей свежестью и блистающая всеми оттенками зеленого, оглашается мелодичным песнопением соловьев и иных пташек, а рядом несет свои воды «поток Пения», доставляя неизъяснимую радость эстетическому чувству, и при этом все дышит какой-то прозрачной и небесной нежностью. Священный трепет охватывает путника при виде освященных троп, ведущих в какую-нибудь каливу подвижника, ибо на ум приходит мысль: эти пустынные стези проложили некогда прекрасные стопы святых, благовествующих мир²⁹² и блага Царства Небесного. Эти непо­рочные места «полны чудес», и чистый душою человек, удостоившийся редкого дара путешествовать здесь, в удив­лении и изумлении обоняет благоухание мира от святых мощей бескровных мучеников нашей святой веры, добре подвизавшихся в этой пустыне.

Конечно, в наши дни Капсала не процветает так, как прежде. Здесь больше нет ни Феофила, ни Феоны²⁹³, ни Никодима. Но тем не менее она обладает богатством истории, святостью самого места, освященными смиренны­ми каливами и нищими отшельниками, имена которых неизвестны и которые обрекли себя на добровольное бес­славие. О, святая Пустынь! Как трогают нашу душу твое молчание, твоя нищета, твоя божественная история, твои преподобные и твой источающий святость премирный по­кой! У тебя более детей, нежели у имеющей мужа²⁹⁴, ты взрастила самые благоуханные цветы Церкви Христовой! Здесь – сказал бы Василий Великий – «гора масличная, на которой молился Христос; здесь Сам Христос – друг пустыни; здесь – тесный и скорбный путь, ведущий в жизнь...»²⁹⁵. А позднее, уязвленный стрелою безмолвия преподобный Никодим скажет: «...так все живущие в пустыне монахи, движимые непрестанным желанием Бога, презрели мир и то, что в мире, как сор и прах, и населили горы, ущелья, пещеры и пустыни земли, словно царские дворцы. Пищею им стали хлеб, вода и плоды дерев; одеждою – верблюжья шерсть и звериные шкуры. Почему и сказал о них Павел, что они «скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли»²⁹⁶. И там же он говорит, что они «скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления»²⁹⁷»²⁹⁸.

И святой Никодим, охваченный нестерпимой и пронзи­тельной любовью к Богу, завершает свое рассуждение таки­ми достойными удивления словами: «Ибо насколько вместит человек желание и любовь к Богу, настолько чувствует, что он ни в малейшей степени не вместил ее; и на какую бы высоту божественной любви ни взошел, все равно считает себя в любви ниже всех, поскольку многовожделенная и бесконечная красота Божия невместима умом, ибо ограни­ченный ум не может вместить безграничного. Посему, по­немногу являясь уму, она упражняет его в желании Бога и воспламеняет его к наслаждению Желаемым»²⁹⁹.

Преподобный Никодим, обладавший благородством и чистой с юных лет душой, был охвачен как любовью и благодарностью Богу, так и удивлением перед красотою природы, сотворенной Творцом, Который рече, и быша... повеле, и создашася³⁰⁰. Год спустя, пребывая на безводном островке Скиропула, он делится со своим двоюродным братом, епископом Еврипа, впечатлениями о Капсале:

«Посмотри ввысь, на воздушный, сапфирный и миловид­ный лик обширнейшего неба, которое есть трон и зримое зеркало незримого Божества. Посмотри на яркое и подобное злату солнце, центр планет³⁰¹, царя звезд и неусыпающее око и негасимую лампаду мира. Посмотри на серповидную, или подобную рогу, или сияющую своим полным светом, всесветлую и серебровидную луну. Посмотри на стройные хоры светильников ночи, мерцающих звезд. Посмотри и сюда, вниз, на цветущие пестрые равнины, на изобилующие травою паст­бища, на росистые и испещренные цветами луга и сады; на разнообразные растения и на нежную и спокойную прозрач­ность моря, отражающего солнечные лучи. Все эти зрелища и зерцала не только утешают и освежают око, но и питают его и, можно сказать, обильно угощают. Ибо все это своей природ­ной красой производит любовь и удивление...»³⁰².

Преподобный Никодим в своих «Духовных упражнени­ях», в главе о радости Воскресения и в предшествующей ей, где он описывает страдание Пресвятой Богородицы, взираю­щей на Своего распятого Сына, превосходит самого себя, забывается у Креста, сострадая Христу, и пребывает бук­вально вне себя, устремляя свой взор на радость Пресвятой, стоящей пред Своим сияющим светом Воскресения Сыном. А великолепное описание весенней яркости природы, кото­рая также радуется Воскресению Господа и как бы веселится вместе с Владычицей нашей Богородицей, показывает, что Никодим Святогорец был выдающимся христианским по­этом, причем этот отрывок напоминает классическое гоме­ровское описание щита Ахилла. Те, кто знаком с пустынной Капсалой не понаслышке, читая приведенные ниже строки, припомнят благодатную природу красивейшей из местностей Святой Горы.

«...И не видишь ты один глазами своими, как сегодня необыкновенно прозрачно небо? Круг луны ярче и сребровиднее, и весь лик звезд виден яснее? Не видишь, как сегодня земля увенчана многообразными травами, различными распус­тившимися деревьями и разноцветными и благовоннейшими цветами и розами, из которых одни совершенно развернулись из своих бутонов и являют смотрящим на них свое розоблагоу­ханное изящество, другие же едва показались, иные еще в своих бутонах, как бы в свадебном чертоге? Не слышишь ли своими ушами согласную и стройную музыку, которую сегодня издают сладчайшими голосами на златисто-зеленых и густоли­ственных деревьях соловьи, ласточки, горлицы, дрозды, ку­кушки, куропатки, сойки, вяхири, зяблики и все остальные певчие птицы и пташки, и как они соревнуются, чтобы победить одна другую многоголосием и скоросладкосплетениями своих трелей? И как они столь искусно подготавливают свои гнезда, а самки сносят и согревают в них яйца, самцы же летают вокруг и нежно поют? Не видишь, как сегодня чисты бегущие ручьи? Как реки, освободившись от зимнего льда, текут полноводно и напаяют, где возмогут, лицо земли? Как благоухают сады? Как скашивается трава? Как маленькие и нежные ягнятки скачут и пляшут на покрытых зеленью лугах и полях? Не видишь, как трудолюбивые пчелы, вылетая сегодня из своих ульев, сладостно жужжат и вьются кругом на лужайках и в садах, и окрадывают цветы и созидают свои соты, полагая прямые линии против углов для большей прочности, но в то же время и для красоты своего творения, и приготавливают сладчайший мед? Не видишь, как сегодня спокойны ветры? Как сладостно веет зефир? Как море безмятежно и мирно? Как моряки путешествуют без страха и как дельфины плывут вместе с кораблями, приветливо выныривают, и плещутся, и весело провожают моряков? Не видишь, как сегодня земле­дельцы, запрягши волов, рассекают землю плугом, и в доброй надежде на урожай все исполнены радости? Как пастухи и погонщики, изготовив цевницы и свирели из дерева, привет­ствуют весну, и как рыбари и рыболовы, забросив неводы и сети в море, достают их сегодня полные рыб? Не видишь, как сегодня все видимые творения, куда ни кинешь взгляд, прият­ны, благоуханны, свежи, как они милы и всерадостны, как веселят они пять чувств телесных? И как кажется, что и они словно воскрешены вместе со Христом и ожили, в то время как прежде были будто омертвевшими и умерщвленными предше­ствовавшим холодом и суровостью зимы?..»³⁰³.

Итак, в этой пустыне Капсалы, прославленной аскети­ческими подвигами святых иноков, поселился отец наш Никодим – и молчаливые кручи Капсалы на века сохранили в памяти его превышающие человеческую меру борения, вдохновенные и исполненные великой пользы труды и бого­любивый плач.

...В членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего

и делающий меня пленником закона греховного...³⁰⁴.

Апостол Павел

Преподобный Никодим в своем раннем уединенном безмолвии мирно подвизался как добрый воин Христов, молясь, упражняясь в аскезе и переписывая книги. Он уподоблялся птице особящейся на зде³⁰⁵, и постоянным спутником его стал наполнявший сердце радостопечальный блаженный плач по Жениху Христу: весь день пустынник проводил, яко плача и сетуя³⁰⁶. У него была одна мысль, одна забота, одно желание: не отпасть от божественной любви Христовой. Мирный по натуре, кроткий сердцем, глубокий тайнозритель, созерцатель нетленной славы Божи­ей, Никодим погружался в созерцание творений, в логосы сущего, наслаждался исследованием сокровенных тайн и уготованных праведникам даров. Никто не видел его совер­шаемых в тайне подвигов, его постов, бдений, молитв, святого плача, вскармливающего добродетели, – никто, кроме Бога, призирающего на Своих истинных рабов и хранящего их от бесовских обманов и лукавства.

Преподобному было тогда около 29 лет. Это был совер­шенный аскет, избравший добровольную нищету, среднего роста, с благородными манерами. На лице его, утратившем румянец в подвижнических злостраданиях, сияли большие, чистые глаза. Человек видом и ангел по чистоте души, он своим обликом напоминал нощного врана на нырищи³⁰⁷, сухое терние, подобное тому, которое в изобилии усеивало окрестности его обиталища. Этот великий учитель Церкви, безвестный среди безвестных, странник в сей многослезной и плачевной юдоли, – он ощущал себя скорее мертвым, чем живущим в мире!

У него не было ничего своего. «Хлеб он брал у нас», – в простоте сообщает нам Евфимий³⁰⁸. Но эта немудреная фраза благоговейного иеромонаха скрывает под собой тот величе­ственный факт, понимание которого потрясает человеческое сердце. Когда какой-нибудь нищий голоден – это неудиви­тельно. Но когда некто великий, имея все средства к тому, чтобы легко обеспечить себя всем необходимым, оставляет ради любви к Богу мирской покой и всякое телесное благопо­лучие и истаивает от голода в жалкой каливе, которую святость жизни претворяет в райский чертог, – это обретает поразительный смысл. Святой предстает как некая искра от того священного пламени, что побудило Бога вочеловечиться: его подвиг напоминает о сверхъестественном добровольном истощании Бога Слова, и в какой-то мере уподобляется величию воспринятой Им нищеты.

В жизни преподобного отца нашего Никодима в Капсальской пустыне мы видим два различных поприща, аскети­ческое и мистическое, на которых святой продолжал искания православного монашества, взыскующего освящения души. Несомненно, мы не должны смешивать цель и средства. Между тем, в христианстве аскетизм не представляет собой чего-то обособленного от самой сущности святости. Аскеза сама по себе не есть святость, но средство, необходимость которого обусловлена существованием того противоречия, которое вошло в человеческую природу после грехопадения в Едеме: этим средством достигают святости.

Истоки своей святости Православная Восточная Цер­ковь обретает в действии благодати Христовой и в аскети­ческом делании святых Отцов. Связь святости и аскезы – такая же, как воздуха с легкими. Невозможно помыслить святость без аскезы, которая преследует двоякую цель. Во-первых, она направляет борение человеческого естества к Богу, дающему благодать, без которой ничто невозможно. Во-вторых, слезами плача о Христе и «досаждением пло­ти», она созидает страх Божий, очищающий душу и пред­шествующий любви и всякой добродетели. Кроме того, аскеза развивает волю к благому. Мы должны здесь пояс­нить, что аскетизм, о котором идет речь, не имеет ни малейшего отношения к монтанизму и донатизму, враждеб­ным жизни и плоти. Наша аскеза призвана убивать страсти, а не человека³⁰⁹.

Сама природа Православной Апостольской Церкви откровенно аскетична. Цель ее существования – спасение верующих. А достигается спасение (в некотором смысле) именно аскезой. Аскеза означает усилие, направленное на устранение внутреннего разлада и последующее восста­новление единства в мире Христовом. Человек не создан аскетом. Он создан свободным, простым, всецело устрем­ленным к Богу, Который наполнял бы его духовной радостью и божественным светом. Душа прежде ее паде­ния была единой, неуклонно устремленной к благу, не имела нужды в аскезе (разве только для соблюдения себя, дабы возделывать и хранить³¹⁰). Однако после падения первозданных в Едеме внутреннее единство было наруше­но, что повлекло за собой появление драматического противоречия в одной и той же личности. «Разделился ум человеческий надвое». Отсюда немолчное противостояние между добром и злом, ослабление способности различать истину и ложь, внутренний конфликт воли при выборе нравственно верного.

Во святом Крещении Церковь «силою» притупляет только остроту «противоборствующего закона», но не уда­ляет из души противоположную нравственному и евангель­скому закону греховную наклонность, представляющую собой последствие повреждения человеческой природы, из рода в род наследуемого человечеством. Поэтому желание аскетического жития, отличительным элементом которого является самопринуждение, возникает в нас как опытное признание истины слова Господня о том, что употребляю­щие усилие восхищают Царство Небесное³¹¹.

История святости нашей Церкви протекает сквозь болез­ненные испытания и злострадания, сквозь скорби и бескров­ное мученичество, что также свойственно аскезе – или добровольной, или невольной. Ибо в домостроительстве Божием скорбь – не только приношение любви и «приобще­ние» Страстям Господним, но и необходимое (под страхом смерти!) условие жизни и святости Церкви. Вожделенный и столь редкостный цветок святости цветет лишь на свободных от терний землях, в очищенных аскезой сердцах. И все мы знаем, что святость – это исключительно церковная реаль­ность, так как Церковь – единственная основа возникнове­ния, существования и подвигов святости.

Ничего так Церковь не боится, как «благополучия», пространного пути, бездеятельности, покоя. Ибо атмосфера святости, в которой она живет и движется, наполнена скорбями Христа, усвоение которых сохраняет самую сущ­ность Церкви и ее основополагающие принципы. Святые Отцы, бывшие носителями церковного духа, отличались суровой аскетичностью, и, истолковывая Слово Божие, особенно настаивали на необходимости аскезы, без которой невозможно исполнение заповедей Христовых. Напротив, христианская душа без аскезы оказывается теплохладной, наполненной сомнениями, неспособной взойти к осознанию и восприятию «жизни во Христе». Аскеза – это искусство, при помощи которого человеческая душа проверяет себя во всех своих движениях. Но применение этого искусства предполагает, что все три «части» души уже подготовлены к упражнению в благочестии. Давайте обратимся к жизни святых, чтобы понять природу и формы аскезы, и взглянем на самого великого Павла, усмирявшего свою плоть, и подивимся, как тот, в ком обитал Христос, почувствовал необходимость порабощения³¹² своего низшего человека благодаря непрестанным молитвам, бдению и продолжи­тельным постам, чтобы совершить свою исключительную миссию.

Обрести способность подчинять себе помыслы и чув­ства – это первая и основная цель аскезы. Но предать свое сердце чистым и непорочным Богу – это результат, к которому подводят аскетическое воспитание, радостотвор­ный плач и божественная любовь, проистекающие из осозна­ния человеком собственного ничтожества и из созерцания Бога как неиссякаемого источника Света и Любви. Взыскуемое христианством идеальное состояние духовности – это тонкость ума, избавившегося от вещественных приражений, и его способность к созерцанию в пространстве находящегося превыше чувственного восприятия духовного мира, где оби­тает богатство Богословия. Без этого освобождения ума, а следовательно, воли и чувства, невозможно ни богословствование, ни понимание высокого богословия нашей Церкви. Церковное предание особенно настаивает на этом утвержде­нии, и никто из Отцов не осмелился войти во «мрак»³¹³ духовных таинств без предварительного нравственного и духовного очищения.

«Жизнь во Христе» и ее существенный характер находит свое выражение не только в так называемых мистических Отцах, но и во всех тех, кто многими трудами и слезами, при содействии Божественной благодати, вошел в страну святости. Душа вырастает до пределов святости и познания Христа только посредством любви. Все силы ума, согласно православ­ной духовности, служат освященному сердцу, пока сердце и ум соединены в Духе Святом и составляют нерасторжимую и гармоничную связь во Христе, в которой познание – это не рискованная и сухая интеллектуальная деятельность, но про­свещение, одухотворение и откровение. «Человек вне тайны падения еще более непостижим несмотря на то, что тайна эта непостижима для него самого». Поэтому можно сказать, что падение и восстановление суть два полюса нравственного мира, в котором аскеза обретает праведность, ибо аскеза – средство освящения, средство уничтожения внутреннего разлада.

Описание подвига, зиждущееся на символике «Лествицы», о которой мы говорили выше, связано, конечно, со своеобразным духовным подвигом монаха, поскольку трид­цать ступеней соответствуют тридцати видам аскезы и мона­шеских добродетелей, противоположность которым состав­ляют определенные злые дела. Однако сам подвиг, не рискуя утратить его существо, можно перенести и в среду «обще­ственного» христианства, потому что подвиг монаха отлича­ется от подвига мирянина только формой, а все основные черты его в равной мере относятся к каждому христианину, за которого «умер Христос», – вне зависимости от образа жизни, предназначенного для каждого из людей Божествен­ным Промыслом.

«Змий, прельстивший прежде Еву, сказав: «Будете как боги», – тот же самый, что нашептывает свою ложь в уши человечества вот уже целые века», – говорит один апологет христианства. «Мы рождаемся на дне бездны, и тысячи протянутых к нам рук могут лишь немного приподнять нас, но всегда сохраняется опасность, что мы снова сделаем роковое движение – и ввергнемся в ту же бездну». Так что нам свойственны падение, повреждение природы, искупле­ние и «противодействующий закон в членах наших», который является причиной нашей внутренней трагедии, а «слово добродетель, означающее самопринуждение», предполагает постоянное противостояние неудержимому порыву, влекуще­му вниз.

Простертые в борении тела монахов в «Лествице» сим­волизируют усилие, направленное к исправлению греховных наклонностей. Употребляющие усилие восхищают Цар­ство Небесное³¹⁴. Это евангельское повеление выражает необходимость аскетического усилия, без которого невоз­можно спасение. С этой точки зрения «Лествица» представ­ляет собой неизбежный путь.

Известный скульптор Огюст Роден, стремясь отра­зить в камне разделение между душой и телом, изобразил кентавра, у которого человеческая и животная части тела находятся друг с другом в тревожном напряжении. Эта скульптура могла бы стать символом аскетического пути для всякого христианина, но если такова природа подвига, все же противостояние сообразно усилию, употребляемо­му каждым. Потому мы и видим крещеных людей, пребы­вающих во зле и, несмотря на это, сохраняющих подозри­тельный мир с самими собой. В какой-то мере подобное происходит со всеми подвизающимися. «Чем больше про­двигаемся мы по пути нравственного совершенствова­ния, – говорит некто, – тем более мы обнаруживаем в себе наследственное тление, пока не придем к убеждению, что нет такого греха, семени которого мы не несли бы в себе».

Так мы постепенно достигаем самопознания, которое несмотря на то, что оно представляет собой плод «всеян­ного логоса»³¹⁵, тем не менее столь необходимо и для чад благодати. Каждый обязан познать свое ничтожество, обусловленное растленностью нашей природы, и смирить­ся, осознавая, что уязвляющая «всеродного Адама»³¹⁶ гордыня есть производное двух неведений: неведения нашего ничтожества и неведения величия Божия. Но чтобы достичь смирения, должно возлюбить, предвари­тельно очистившись страхом Божиим, которому предше­ствует очищение сердца, а этому последнему, в свою очередь, предшествует аскетическое упражнение плоти и духа.

Достойные рыданий монахи в левой части стенописи, изображающей «Лествицу», написаны преподобными инока­ми-иконописцами не для устрашения. Это лишь наглядный пример нравственного учения христианства в одном насыщен­ном образе. Здесь необходимо вспомнить слова Апостола: «Бегут все, но один получает награду»³¹⁷. Мы должны, ввиду угрозы вечного осуждения, призвать на помощь для жизненного подвига опыт и мудрость наших святых Отцов: они изъяснят нам эту поистине трагическую сторону нашей жизни. Только они Духом Святым различают многообразные извращения духовного подвига, ловушки и засады сатаны, который порабощает наши души с помощью нашего неведения, и таинственные движения внутреннего мира человека, в то время как мы испытываем мучительные приступы головокру­жения на высших ступенях «Лествицы». Однако помимо Отцов у нас есть и другой учитель и помощник. Если мы обратим свой взор к правой стороне «Лествицы», на которую восходим, то мы увидим протянутые к нам святые руки Ангела-хранителя, ведущие нас ввысь, и самого Ангела, наставляющего, утешающего и укрепляющего нас: лишь бы мы не удалялись от него скверною наших грехов. Но даже и тогда, когда мы не видим прекрасного Ангела, – щедр наш Влады­ка! – остается у нас главная и последняя возможность: плач...