Предисловие

История жизни Генри Чарльза Ли (Henry Charles Lea) неотделима от его эпохи. Подобно тому как современники Ли покоряли прерии Дальнего Запада и добивались невиданных прежде достижений в области техники, американские гуманитарии, не обремененные предубеждениями и профессиональной ограниченностью ученых Старого Света, открывали новые пути в исторической науке и новые области исследования.

Семья Ли принадлежала к своеобразной американской аристократии. Генри был одним из потомков тех суровых квакеров, что заложили основы не только государственности, но и самого североамериканского менталитета и системы моральных ценностей. Его предок, Джон Ли, в 1699 году прибыл в Новый Свет из Англии (графство Глучестершир), отец, Исаак Ли (1792–1886), прославился как выдающийся ученый-естествоиспытатель, ставший для сына образцом устроения жизни.

Когда Исааку исполнилось 15 лет, его семья переехала в Филадельфию, и уже тогда мальчик начал коллекционировать минералы и окаменелости. В 1815 году его избрали членом Филадельфийской академии естественных наук. В 1821 году он женился на католичке Френсис Энн Кери, дочери Меттью Кери¹. У них родились трое детей, сыновья – Меттью Кери Ли и Генри Чарльз Ли – и дочь. Благодаря этому браку Исаак Ли стал членом фирмы «М. Кери и сыновья», наиболее процветающего издательства тех лет в США, и до 1851 года вел дела предприятия. Параллельно ему удавалось заниматься и научной деятельностью. Библиография его трудов включает 279 статей и брошюр по минералогии, зимней спячке животных, исследованию северо-западного течения, гало – ложного солнца, геологии, окаменелостей Земли, воды и морских моллюсков. После 1827 года Исаак сосредоточил все свое внимание на изучении жизни пресноводных моллюсков, став в этой области всемирно признанным авторитетом, особенно благодаря описанию тысячи восьмисот видов ныне живущих и сохранившихся в окаменелостях моллюсков. С 1858 по 1863 год он являлся президентом Академии естественных наук (Филадельфия), а в 1860 году стал президентом Американской ассоциации распространения наук. Исаак Ли был вице-президентом Американского философского общества, членом и почетным членом многих ученых обществ в США и за границей. От своего отца он унаследовал любовь к истине, интерес к естествознанию, антипатию к проявлению всякой несправедливости и жестокости, пламенный патриотизм и веру в способность повлиять на своих сограждан силой пера, но в первую очередь, несомненно, редкие научные дарования.

Генри Чарльз Ли родился 19 сентября 1825 года в Филадельфии, культурной столице Соединенных Штатов. Уже шести лет он выучил буквы греческого алфавита, вырезанные на спинке кровати матери, в семь лет провел краткое время в парижской школе и быстро научился говорить по-французски. Родители решили дать своим детям самое лучшее образование, поэтому не послали их в обычную школу, а наняли учителей. Древние языки и математику братьям Ли преподавал Евгений Налти, специально приглашались преподаватели французского, итальянского, рисования и каллиграфии. Особое внимание уделялось языкам, литературе и математике. Вместе со старшим братом Меттью Кери² Генри совершал по субботам регулярные прогулки на 15–20 миль для сбора цветов, которые изучались на следующий день. Интересовался он и конхиологией³, специальностью отца, и уже в 15 лет, в январе 1841 года, опубликовал в «Американском журнале науки и искусства» («Silliman’s American Journal of Science and Art») работу об окаменелых раковинах, за которой вскоре, в апреле 1842 года, последовала статья по химии. Интересовался Генри и литературой, причем настолько, что в 1837 году, в период финансовой паники, когда за год лопнули 618 банков и фирма отца была близка к разорению, любознательному мальчику пришлось самостоятельно переписать греческий текст привлекавших его тогда сочинений Анакреонта, так как денег на их покупку в семье не было.

В 18 лет, с зимы 1843 года, Генри Чарльз поступил редактором в издательство отца и быстро достиг в этом деле мастерства; работа занимала целый день, так что для собственных исследований оставались только вечера и раннее утро. В это время он опубликовал статьи по конхиологии, о греческих эпитафиях, Теннисоне⁴ и других поэтах, написав за четыре года, помимо обозрений, 16 больших статей.

В 1844 году во время антикатолических погромов Ли с оружием в руках защищал ближайшую католическую церковь.

В двадцать два года Генри тяжело заболел от переутомления. Чтобы избавиться от дистонии он предался «интеллектуальным развлечениям» и отправился путешествовать по Европе. В это время молодой человек увлекался мемуарной литературой XVI–XVII веков. Особенно большое впечатление произвела на него хроника Фруассара⁵, поражавшая тщательностью описаний событий того времени. Генри начал систематически выписывать из Парижа книги по истории, пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. Первым историческим исследованием начинающего ученого стал не опубликованный до сих пор очерк о династии Капетингов⁶ до 987 года. Это этапное событие произошло в судьбе Ли в 1849 году. К этому времени изменились и обстоятельства личной жизни нашего автора. 27 мая 1850 года он женился на своей двоюродной сестре Анне Каролине Жудон, из Цинцинати, среди предков которой были французские гугеноты⁷.

Первоначально внимание Генри было обращено на эволюцию правовых установлений в различных государствах. В январе 1859 года в «Североамериканском обозрении» вышла его историческая статья, включенная позднее в переработанном виде в первый сборник Ли «Суеверие и насилие» Force», 1866), объединивший статьи о судебных ордалиях⁸, правовых оправданиях, судебных дуэлях и пытках. «История юриспруденции, – полагал ученый, – это история цивилизации. Труды законодателя воплощают в себе не только нравы и обычаи своего времени. Но также и сокровенные помыслы, и верования, вскрывая для нашего изучения то, что нельзя утаить. Они позволяют наиточнейшим образом передать подлинную картину прошлого, ибо добавляют детали к свидетельствам хроникеров». (Из предисловия к «Суеверию и насилию», 1892, изд. 3-е.)

Эти изыскания привели Ли к осознанию важности Церкви как величайшего из учреждений в средние века. В 1867 году он опубликовал «Исторический очерк о безбрачии духовенства» («Аn Historical Sketch of Sacerdotal Celibacy»), а в 1869-м – «Исследования по истории церкви» («Studies in Church History»), объединившие очерки о земной власти церкви, о ее отношении к рабству, бенефициях⁹ клира¹⁰ и об отлучении от церкви.

Научная плодовитость Ли изумительна, если учесть, что в 1860-е годы он фактически в одиночку руководит семейным издательским бизнесом. В 1866–1867 годах Генри обращает свое внимание на события в Риме. В период понтификата¹¹ Пия IX (1846–1878) католическое духовенство в Италии предприняло удачную попытку восстановления папского авторитета. 8 декабря 1864 года вышла энциклика¹² «Quanta cura», в которой были осуждены учения натурализма, заключающегося в утверждении, что «государства должны учреждаться и управляться, не считаясь с религией», что свобода печати «не должна быть ограничена ни церковным, ни гражданским авторитетом», что «воля народа образует собой верховный закон, независимый от всякого божественного и человеческого права»; предавались анафеме коммунизм и социализм, которые стремились устранить религию из лона семьи, утверждая, что «все права родителей над детьми основаны на гражданском законе» и что «образование и воспитание юношества должны быть отняты у духовенства, врага просвещения, цивилизации и прогресса»; проклинался регализм, заявлявший, что церковь Иисуса Христа подчинена гражданской власти и что «церковное начальство не имеет права божественного и независимого от светского начальства», со всеми вытекающими отсюда последствиями, более или менее враждебными свободе церкви, которые галликанизм¹³, иозефизм¹⁴ и протестантизм вывели из этих предпосылок». (См.: Шенон Э. Католическая церковь и другие исповедания, 1846–1870. – История XIX века. Под ред. Лависса и Рамбо, т. 6. М., 1938, с. 522.) К энциклике был приложен «Силлабус, или Перечень главнейших заблуждений нашего времени, указанных в консисторских¹⁵ аллокуциях¹⁶, энцикликах и других апостолических писаниях нашего святейшего отца папы Пия IX», не подлежавший оглашению. В нем, среди прочего, в §10 осуждался «современный либерализм», иначе говоря – заблуждение, гласящее, что «гражданская свобода схизматических и инославных исповеданий представляет собой нечто, соответствующее разуму, а не простой факт, допускаемый правительствами в силу необходимости». При невыясненных обстоятельствах «Силлабус», предназначенный лишь узкому кругу духовенства и не являвшийся руководством к действию, был издан и вызвал бурную реакцию в либеральных кругах, увидевших в догматических параграфах практический призыв к изуверству и обскурантизму¹⁷. Публикация энциклики была запрещена в Италии, Франции и России. В США ее положениями были смущены многие католики и даже некоторые епископы.

Двадцать девятого июня 1868 года в энциклике «Aeterni patris» Пий назначил на 8 декабря 1869 года открытие Вселенского собора, куда приглашались представители всех христианских церквей. Подготовка собора вызвала оживленную полемику по вопросу одобрения доктрин «Силлабуса» и провозглашения папской непогрешимости. В марте 1869 года в Германии знаменитый историк церкви, каноник¹⁸ Игнац фон Деллингер¹⁹, выступавший в защиту веротерпимости и против непогрешимости папы, издал под псевдонимом «Письма Януса». Ему возражал богослов Гергенретер²⁰.

Ли внимательно следил за этими спорами. В своем обозрении памфлета Януса «Папа и Собор» он смог даже найти ошибки в изложении Дёллингером церковно-исторических фактов.

В 1866 году Генри впервые познакомился с работой У.Э.X. Леки²¹ «История подъема и влияния духа рационализма в Европе» (1865), одним из первых опытов истории культуры, и испытал сильное влияние его идей. Новый модус рассмотрения истории позволил автору переоценить значимость религиозных и культурных феноменов в истории, не акцентируя внимания на конфессиональных различиях. В 1866 году в личном письме Ли Леки писал: «У нас имеется достаточно хроникеров политических интриг и военных достижений, тогда как та история, что организует внутреннюю жизнь народа и из которой мы выводим уроки прошлого и составляем руководство к будущему, до сих пор пребывает в небрежении».

В 1868 году Генри отвечал одному из своих корреспондентов: «Надеюсь, если найду свободное время, написать историю инквизиции»²². В 1865 году он приобрел для своей библиотеки «Историю прогресса и подавления Реформации в Испании в XVI столетии» (1829) Томаса Мак-Кри²³, в 1868 году – книги Парамо²⁴ и Монтануса. Между 1864 и 1871 годами наш историк собрал почти все работы Льоренте²⁵ об инквизиции. Постепенно образовалась крупнейшая в мире библиотека по данной теме. Достаточно сказать, что благодаря миллионному состоянию все цитировавшиеся Ли книги имелись в его распоряжении.

В это же время он принял самое активное участие в общественной жизни Америки периода Гражданской войны, став сразу после ее начала одним из первых членов Объединенной лиги (Union League), для организации и поддержки которой написал много памфлетов, имевших широкий общественный резонанс.

Ли работал в военном, финансовом и исполнительном комитетах, в комитете по вербовке в армию цветного населения, набрав в итоге несколько полков. Удачные боевые действия чернокожих солдат не только способствовали победе северян, но помогли сломать предубеждения относительно их боевых качеств и дисциплинированности. Во время войны и сразу после нее Ли был пламенным республиканцем, но, став свидетелем оргии партийной коррупции, достигшей кульминации в Филадельфии при создании комиссии по общественному строительству, отбросил партийную солидарность, организовал ассоциацию муниципальных реформ и был ее президентом в течение нескольких лет. Генри вышел из Объединенной лиги, так как она препятствовала проведению реформ, и стал деятельным членом Комитета сотни (One Hundred), образовавшегося в 1880 году для нравственного контроля за политикой. Ли был президентом Клуба реформ. Одним из первых он поддержал реформу гражданской службы, помогая делу денежными пожертвованиями и публицистическими статьями. Он был одним из авторов акта по защите авторских прав, всю свою жизнь интересовался делами управления в городе, штате и федерации и, как только осознавал, что может принять участие в справедливом решении какой-либо общественной проблемы, писал редакционные, дискуссионные статьи и памфлеты. После создания им фирмы «Генри Ли-сын и К°» Ли постепенно отходит от издательских дел, хотя и остается до 1885 года особым партнером предприятия. Решился он на это после долгих размышлений, понимая, что совмещение научной и коммерческой деятельности пагубно сказывалось на его здоровье.

В 1882 году Генри издал свои поэтические переводы («Translations and Other Rhymes»).

Через несколько лет здоровье Ли настолько пошатнулось, что доктор Уир Митчелл прописал пациенту «режим жизни», которому тот пунктуально следовал и, в итоге, продлил свои годы до весьма преклонного возраста. В соответствии с заведенным распорядком Ли совершал каждый день прогулку, используя ее и для естественнонаучных наблюдений. В конце дня он просматривал свои заметки, планируя будущую работу или читая корректурные листы. В течение своей жизни Генри мало путешествовал, совершив только три кратковременные поездки в Европу, лето же проводил в Кейп-Мее (на мысе залива Делавэр), где мог в ходе ежедневных прогулок наслаждаться цветами, росшими на побережье. Поздней весной и ранней осенью он обычно бродил по каньону реки Делавэр, где любовался горной растительностью. Ботаника еще с детских лет была его любимым увлечением, и в старости в доме ученого всегда находилось много цветов. Часто один из них, самый красивый или редкий, стоял на письменном столе.

Ли также интересовался японской бронзой и со временем составил неплохую коллекцию.

Последние двадцать лет жизни внимание нашего автора было сосредоточено в основном на исследованиях и сочинениях в области средневековой истории. В 1888 году он опубликовал трехтомную «Историю инквизиции в средние века» («А History of the Inquisition of the Middle Ages»), в 1890 году – «Главы из религиозной истории Испании периода инквизиции» («Chapters from the Religious History of Spain Connected with Inquisition»); в 1892 году – «Правило папской покаянной дисциплины в XIII веке» («А Formulary of the Papal Penitentiary in the Thirteenth Century»); в 1896 году – трехтомную «Историю индивидуальной исповеди и отпущения грехов» («А History of Auricular Confession and Indulgences»); в 1901 году – «Испанские мориски, их обращение в христианство и изгнание» («The Moriscos of Spain, their Confession and Expulsion»); в 1906–1907 годах – четырехтомную «Историю инквизиции в Испании» («А History of the Inquisition in the Spain»), а в 1908 году – «Инквизицию в испанских доминионах» («The Inquisition in the Spanish Dependencies»). Незадолго до смерти Генри Чарльз увлекся историей колдовства. Эта работа («Material Toward a History of Witchcraft») была опубликована по заметкам автора под редакцией Хоуленда²⁶ в 1939 году.

Метод исторического исследования Ли состоял в анализе документов. По интересующей теме он собирал все печатные работы и в первую очередь источники, хотя и не всегда в позднейших и лучших изданиях, заказывал копии рукописей в нескольких крупнейших архивах Европы и Северной Америки. Особенно много текстов приходило из Испании. Так, благодаря дружеской переписке с французским историком Г. В. де Лагрезом наш исследователь узнал об инквизиционном манускрипте, хранящемся в Копенгагене, запросил себе копию Молденхаверского кодекса, добытого в 1780 году в Мадриде датским богословом Д.Г. Молденхавером²⁷. Книга представляла собой справочник законов и процедур испанской инквизиции за три столетия. По богатству материала с ним не мог сравниться ни один из известных в ту пору источников, даже знаменитый труд Льоренте. Именно опираясь на этот текст, Ли удалось сокрушить миф о преемственности средневековой и новоевропейской инквизиции.

В 60 лет он осознал необходимость выучить немецкий, а в 80 лет освоил голландский.

Собрав все доступные материалы, Генри изучал их, и если находил нечто важное, то конспектировал (он никогда не пользовался услугами секретаря), обращая особое внимание на то, как найденный факт ложился в связную цепь событий. Именно этот комментированный подбор документов превратил исследования Ли в первоисточник. Его книги не только не устарели, но, по-видимому, в обозримом будущем останутся одним из немногих важнейших источников по истории средневековой религиозности.

После обработки источников Генри составлял аналитический индекс для своих заметок. Тем самым определялись размер и содержание работы, материал по каждому вопросу приобретал наглядность. До тех пор, пока индекс не был завершен, Ли отказывался высказывать какие-либо суждения по изучаемому предмету. «Факты должны говорить сами за себя». Если ученый находил диспропорции в подборках на избранную тему, то с целью добиться гармонии целого он иссекал лишнее и публиковал удаленные части в самостоятельных статьях. Затем Генри начинал писать и переписывать книгу. Так, когда он закончил первый том своей «Истории индивидуальной исповеди и отпущения грехов» и уже был готов отослать его в типографию, вдруг обнаружился новый материал, и автору пришлось переписать работу заново. В 1904 году, закончив «Историю инквизиции в Испании», он почувствовал, что книга получилась слишком длинной, и переработал ее, сократив до четырех томов.

Перед своими исследованиями ученый ставил задачу передачи исторических фактов в том виде, в каком нашел их в ходе анализа современных событиям документов. Вместе с тем Ли полагал, что история должна способствовать улучшению нравов, демонстрировать торжество добра. Так, в «Истории инквизиции в Испании» он попытался показать, что «попытка человека контролировать сознание ближних обращается против него самого» (v. 4, 1907, р. 533). Впрочем, большинство позднейших работ Ли свободны от тенденции морализации истории.

Работам Ли суждено было стать больше, чем историческими исследованиями. В 1899 году во время процесса над Дрейфусом и вспышки антисемитизма во Франции либералы этой страны решили издать ряд работ по проблеме веротерпимости и еврейскому вопросу. Известный археолог и филолог Саломон Рейнак²⁸, по совету Огюста Молинье²⁹, ведущего в те годы французского специалиста, отдал предпочтение переводу «Истории средневековой инквизиции». По договоренности с Рейнаком Ли значительно переработал текст первого издания, поэтому французская версия считается лучше издания 1888 года. Книга была выпущена большим тиражом в дешевом исполнении, с тем чтобы быть доступной массовому читателю, и оказала значительное влияние на французское общество и борьбу церкви с государством. Главы ее были напечатаны так, что их можно было покупать отдельно, по цене 10 сантимов, и читатели в соответствии со своими финансовыми возможностями сами формировали книгу. Это издание получило популярность не только во Франции, оно имелось во многих библиотеках Испании и Бельгии. Ли принял участие и в антиклерикальной кампании тех лет, написав статьи о Лео Таксиле³⁰ и Диане Воугхен. Появившиеся сперва в декабре 1900 года в «Lippincott’s Mountly Magazine», они тут же были переведены на французский, как и созданный в 1900 году памфлет «Мертвая рука: краткий очерк отношений между церковью и государством с обращением внимания на церковную собственность», посвященный конфликту американского правительства и католической церкви из-за собственности на Филиппинах. Выдержки из этого памфлета были процитированы в 1901 году председателем Национального собрания Франции П.-М. Валвдеком-Руссо (1846–1904) в парламентской речи по поводу закона об ассоциациях и напечатаны в «Journal Offiriel». Речь имела широкий общественный резонанс, а утвержденный закон стал во Франции при преемниках Вальдека-Руссо основанием для отделения церкви от государства.

Благодаря публицистике имя «великого старца Ли» стало весьма популярно во Франции и, хотя ученый получил докторские степени университетов Гарварда, Пенсильвании, Принстона, являлся президентом Американской исторической ассоциации, он был больше известен историкам Европы, чем США. Генри удостоился степени доктора теологии Гессенского университета, стал членом Московского Императорского университета и почетным членом многих ученых обществ Германии, Италии и Великобритании. Ведущие историки всех стран Европы числились среди его корреспондентов (его друзьями были Деоллингер и Гизебрехт³¹ в Германии, Фредерик³² в Бельгии, Бальцани³³ и Виллари³⁴ в Италии, Мейтленд³⁵ в Англии), Джеймс Брайс³⁶ пользовался его помощью при составлении своей «Американской республики» («The American Commonwealth», 1888) – знаменитого труда по теории государства. Английский историк лорд Эктон³⁷ предложил Ли написать главу «Канун реформации» для «Кембриджской истории Нового времени» (v. 1, Cambridge, 1902, р. 653–692).

Антиклерикальная деятельность исследователя подвергалась, разумеется, ожесточенной критике со стороны некоторых римских католиков в США, однако его исторические труды были высоко оценены католической критикой за беспристрастность.

Несмотря на всемирную известность, Ли до конца своих дней оставался скромным ученым затворником. Слабый здоровьем, невысокий и худощавый, он отличался прекрасным чувством юмора.

Всю жизнь Ли трудился не покладая рук. Когда ему исполнился 81 год, в частном письме своему биографу Дене К. Манро он замечал: «Что до автобиографии, то мне, подобно точильщику ножей из новеллы Кеннинга, остается заявить: «Храни вас Господь, сэр. Мне нечего сказать». Я только следовал своему призванию и работал как мог. К тому же у меня нет времени медлить. Каждый день сокращает малую толику, отпущенную мне, а в работе еще две книги: надо закончить исследование об испанской инквизиции и просмотреть том «Целибата» для следующего издания. Как видите, моя программа довольно насыщенна, особенно если учесть, что годы берут свое, и я замечаю, что работоспособность у меня уже не та, что была полстолетия назад»³⁸.

Ли был человеком великодушным и щедрым на пожертвования, предпочитавшим к тому же анонимные вклады, так что многие из облагодетельствованных им учреждений неизвестны. Ученый жертвовал Институту гигиены в Пенсильвании, библиотеке в Филадельфии, эпилептической лечебнице, на повышение жалованья в Пенсильванском университете (кстати, он передал этому заведению всю свою громадную библиотеку) и в другие места.

Ли отличался гостеприимностью и исполнял с 1886 года и до смерти унаследованные от отца обязанности декана Клуба Вистера³⁹ (Wistar Association).

Наиболее авторитетной биографией Г.Ч. Ли является книга Э. Скулли Бредли «Генри Чарльз Ли. Биография». Филадельфия, 1931. (S. Bradley. Henry С. Lea.) Среди публикаций о творчестве историка достойны упоминания книги П.М. Баумгартена «Исторические писания Генри Чарльза Ли. Исследование его метода и достижений» (Baumgarten Р.М. Henry Charles Lea’s Historical Writing: An Inquiry into their Method and Merit, 1909), Феличе Токко «Генри Чарльз Ли и история испанской инквизиции» (Тоссо F. Henry Charles Lea е la Storia dell’ Inquisizione Spagnuola. Florence, 1911) и Эдварда Петерса «Генри Чарльз Ли и американское открытие прошлого» (Peters Е. Henry Charles Lea and American Discovery of the Past. Berkeley, 1990).

Различные подходы к пониманию феномена инквизиции подробно изложены в книге Петерса «Инквизиция» (Peters Е. Inquisition. Berkeley, 1989). Он обращает особое внимание на формирование «политической мифологии» инквизиции. «Под политическим мифом, – пишет автор, – я разумею некую историю, повествующую о прошлом, дабы узаконить или дискредитировать режим, а под политической мифологией – набор таких мифов, которые усиливают друг друга и совместно конституируют исторический элемент в идеологии режима или его противников» (р. 5). «С XVI века начал складываться миф об инквизиции. Он жил и развивался до начала XIX века, когда в большинстве стран инквизиция была отменена. Но миф продолжал существовать, возродившись вновь в XX веке, но не в приложении к религиозным институтам или дисциплинарной технике, а как часть практики некоторых светских правительств, стремящихся полностью контролировать личную жизнь, помыслы и желания граждан» (р. 3).

Подобную деятельность тоталитарных режимов надлежит отличать от практики церковных судов средневековья, в чем нам и поможет книга Ли.

А. Вашестов

Литература об инквизиции стала циркулировать в России сравнительно недавно, с начала XIX века. Главная причина была в том, что в православных странах церковные суды как постоянный орган не функционировали, хотя еретиков порой сжигали. Репрессии были направлены в первую очередь на доморощенные ереси – жидовствующих, стригольников⁴⁰, раскольников-старообрядцев. Что до иностранцев, то наиболее знаменито здесь дело последователя Якоба Бёме⁴¹, немецкого писателя Кульмана, сожженного в Москве в 1689 году, но эта казнь, как показывают материалы дела, была скорее политическим недоразумением⁴².

Указом 1685 года при царевне Софье было предписано, по тюремном заточении «жечь в срубе за хулу на церковь и за возвращение в раскол после покаяния, казнить смертью за крещение православных и ссылать тайных раскольников – укрывателей...». В 1861 году был сожжен протопоп Аввакум, в 1738 году – «флото-капитан лейтенант Возницын, за отпадение от христианской веры, и жид Борох, за превращение оного капитана в жидовский закон»⁴³.

Обычно же в России еретиков направляли в монастырские тюрьмы. Помимо раскольников и перешедших в иноверие в острогах содержались и за безбожие. «Так, придворный певчий Алексей Орловский был сослан за то, что доказывал, что Бога нет»; вахтер Иван Бураков был заключен «за отступление от православия, какого еще не бывало, ничему он не верит, никаких увещаний не приемлет, святыню и самого Христа хулит, верит каким-то явлениям и поныне ожидает изменения в церкви и во всем мире»⁴⁴.

В XVIII веке сведения о тайных инквизиционных судах на Западе образованные люди получали из французской и немецкой полемической литературы. Любопытно, что в первой четверти XIX века русская публика оказалась даже в положении арбитра в спорах об этом учреждении. Именно к русскому дворянину обращался Жозеф де Местр⁴⁵ со своей апологией испанской инквизиции, написанной им в Москве в 1815 году⁴⁶. Материалом для оправдания послужило ему постановление испанских кортесов⁴⁷ об инквизиции, вызванное спорами о необходимости существования этого заведения и в связи с отменой инквизиции 4 декабря 1808 года испанским королем Жозефом Бонапартом. Кортесы также провозгласили отмену инквизиции 22 февраля 1813 года, но в то же время сохранили за епископами право регулировать вопросы правоверия, объявив гражданские власти светским орудием церковной дисциплины. Окончательно испанцы покончили с инквизицией в 1834 году.

«Инквизиция, – писал Жозеф де Местр, – по своей природе добра, мягка и консервативна, таков всеобщий и неизменный характер всякого церковного института: вы можете наблюдать это в Риме и видеть повсюду, где господствует церковь. Но если гражданская власть, используя это учреждение, считает полезным для собственной безопасности сделать его более строгим – церковь не несет за это ответственности...

К концу XV века еврейская вера пустила столь глубокие корни в Испании, что готова была совсем заглушить национальное древо; ...еще более увеличивал опасность ислам; древо было опрокинуто, но корни его уцелели. Вопрос сводился к тому, сохранится ли испанская нация или будет поделена между еврейством и исламизмом, иначе говоря, удастся ли суеверию, деспотизму и варварству одержать еще раз страшную победу над родом человеческим... Опасность росла день ото дня, и против нее Фердинанд Католик⁴⁸ не смог придумать ничего лучше инквизиции... В подобном случае лучшим средством следует признать то, что может увенчаться успехом...

Если вы судите о жестоких действиях Торквемады⁴⁹, не принимая в расчет все то, чему они воспрепятствовали, вы входите в противоречие с логикой развития исторических событий... Инквизиция в момент своего создания была учреждением востребованным и созданным испанским королем в обстоятельствах трудных и чрезвычайных. Совет Кортесов недвусмысленно признал это, заметив, что ныне ситуация изменилась. Инквизиция стала ненужной...

Инквизиционный трибунал является сугубо королевским: король определяет генерального инквизитора, а тот в свою очередь назначает с согласия короля низших инквизиторов. Основной Устав этого трибунала был опубликован в 1484 году кардиналом Торквемадой с одобрения короля»⁵⁰.

Рассуждения Жозефа де Местра были поддержаны католическими историками и стали официальным мнением святого престола по данному вопросу.

В 1845 году в Санкт-Петербурге вышло небольшое двухтомное исследование французского либерального историка Леонарда Галлуа (1789–1851) «Инквизиция». В предисловии переводчик В. Модестов указал на основной источник сведений автора об инквизиции – сочинение каноника кафедрального собора в Толедо Хуана Антонио Льоренте (1756–1823), чья «Критическая история испанской инквизиции» вышла на французском языке в 1817 году в Париже в четырех томах, и дал его жизнеописание. «Леонард Галлуа, – отмечал автор, – желая представить историю инквизиции в непрерывном порядке, облегчить чтение ее, отбросил все подлинные документы, все обширные выписки из дел и, не опуская ничего существенного, сократил огромное творение Льоренте. Перевод Галлуа появился и на немецком языке, изданный А. Эйхлером.

Не знаю, были ли у нас подобные переводы. В журналах встречаем отдельные статьи об инквизиции, но полной истории ее мы еще не имеем. По собственному моему чувству, эта книга может оказать большую услугу всеобщей истории, освещая темную сторону событий в Испании и Португалии, и тем более, что судилище инквизиции, облекая мраком неизвестности все свои распоряжения, всегда представлялось каким-то таинственным, недоступным, неизбежным роком, избирающим свои жертвы по произволу и губящим их безвозвратно. Время сняло с него мрачное покрывало, просвещение разоблачило лицемеров, сковало фанатизм, и повесть о минувших заблуждениях человечества заставит содрогнуться и самого хладнокровного читателя, исторгнуть не одну слезу сожаления о погибших в торжественном аутодафе и о слепых губителях беззащитной невинности».

Издание русского перевода книги Ли было подготовлено ее кратким изложением, сделанным знаменитым французским историком-медиевистом Шарлем-Виктором Ланглуа (1863–1929). «В истории, – писал Ланглуа, – как то давно замечено, нет таких очевидных фактов, чтобы искусной группировкой и освещением их нельзя было исказить. Иная работа, исследующая источники для истории инквизиции в Южной Франции, построена так, что из нее без труда можно извлечь умилительную картину мягкости инквизиторов, искоренивших в XIII веке катаров⁵¹ в Лангедоке. Иная работа по истории инквизиции в Испании оставляет впечатление, что жизнь целого народа два века с лишком была настоящим адом. Где же истина? Где подлинная истина, которая вовсе не всегда оказывается в середине между двумя крайними мнениями? Господин Ли с полным беспристрастием старался ее открыть: книга его написана трудно и не блещет стилем, но она заключает в себе множество критически проверенных данных и почти совершенно свободна от сентиментальной риторики. В духе такой же независимости от всех предвзятых мнений, и мы здесь постараемся набросать свой общий очерк»⁵².

Публикация сочинения Ли в России была одним из этапов торжественного шествия этой книги по Европе. После французского перевода 1900–1902 годов она вышла на немецком (1905–1906, Бонн) и итальянском (1910, Турин, неполный пер.) языках. С английского оригинала нью-йоркского издания 1888 года появилось несколько репринтов. В 1961 году в Нью-Йорке поступило в продажу однотомное сокращенное издание под редакцией М. Никольсона. А в 1963 (Лондон) и 1969 (Нью-Йорк) годах Вальтер Ульман выпустил разделы книги, посвященные инквизиционной процедуре.

Русский перевод А.В. Башкирова был подготовлен в издательстве Брокгауз – Ефрон Самуилом Горациевичем Лозинским, уже хорошо зарекомендовавшим себя к тому времени историком. Он родился в Киеве в 1874 году, учился в местном университете на историко-филологическом факультете и специализировался по кафедре всеобщей истории профессора И.В. Лучицкого (1845–1918), однако за участие в революционном движении был исключен из университета на три года. Чтобы продолжить образование, Самуил Горациевич выезжает за границу и слушает лекции по истории в университетах Брюсселя и Берлина, в Высшей школе социальных наук в Париже. Во Франции им была написана и первая большая работа – «История Второй французской республики» (Киев, 1904). По возвращении в Россию он оканчивает курс историко-филологического факультета столичного университета и навсегда поселяется в Санкт-Петербурге. В период революции 1905 года Лозинский пишет публицистические статьи и брошюры о французской революции, о Декларации прав, революции 1849 года в Венгрии, в это же время появляются его первые работы по еврейскому вопросу. С 1908 по 1918 год он работает научным сотрудником и редактором издательства Брокгауз – Ефрон, является одним из авторов «Нового энциклопедического словаря». Под его редакцией вышла «История израильского народа» Э. Ренана (СПб., 1908) и совместно с Н.И. Кареевым пятитомная «Всеобщая история» Пфлуг-Гартунга (СПб., 1910–1911). В серии «История Европы по эпохам и странам в средние века и новое время», под редакцией Н.И. Кареева и И.В. Лучицкого, выходит в 1908 году книга Лозинского «История Бельгии и Голландии в новое время». В эти же годы он начинает углубленно заниматься историей католической церкви, задумывает издать по исправленной французской версии перевод книги Генри Чарльза Ли «История инквизиции в средние века» вместе с кратким изложением его же «Истории инквизиции в Испании». Благодаря финансовой помощи издательства Брокгауз – Ефрон Лозинский отправляется в Испанию и усиленно работает в инквизиционных архивах различных городов. Особенно помогли ему мало исследованные в ту пору фонды барселонского «Архива Короны Арагона».

Подготовленная Самуилом Горациевичем «История инквизиции в Испании» оказалась не обещанной компиляцией, а серьезным научным исследованием, написанным по первоисточникам и с привлечением обширной литературы. Кроме того, книга стала первым и до сих пор единственным трудом на русском языке по данному вопросу, созданным нашим соотечественником. В приложении к ней были опубликованы и переведены некоторые важные документы по истории инквизиции.

Русский перевод Ли был в свое время с должным вниманием встречен критикой. «Сочинение Ли, – писал Л. Слонимский, рецензент журнала «Вестник Европы», – принадлежит к числу тех редких книг, которые соединяют в себе достоинства объективного научного исследования с необыкновенной занимательностью содержания и увлекательной живостью изложения. Это не просто обстоятельный исторический трактат, основанный на исчерпывающем изучении архивных и книжных материалов, а ряд ярких поучительных картин, изображающих идейную жизнь, нравы и понятия значительной части культурного человечества в продолжении так называемых средних веков»⁵³. «Книга Ли, – замечал Слонимский, – посвящена истории учреждения, которое по своему замыслу должно было служить на пользу людям, но выродилось в средство их порабощения». Рецензент приводил выразительную цитату из авторского резюме, направленного против социалистических утопий: «В интересах современного общества, когда ищут немедленного излечения от множества зол, гнетущих человечество, когда нетерпеливые умы горят желанием ниспровергнуть социальное здание в надежде создать новую организацию, в которой будет неизвестно неизбежное зло, полезно бросить взгляд назад, приподнять покров, скрывающий страсти и страдания прошлых поколений, и оценить по достоинству уже осуществившийся прогресс...»⁵⁴. «Конечно, – говорил Слонимский, – опыт прошлого скорее подтверждает, чем опровергает необходимость сознательных перемен и улучшений в условиях жизни человечества, и история инквизиции всего менее дает нам материал для оптимизма в каком бы то ни было отношении»⁵⁵. Завершив свои заметки на ноте героического пессимизма, корреспондент «Вестника Европы» отметил безукоризненную, «насколько нам удалось проверить», точность перевода.

Рецензент «Русской Мысли», проф. Д.Н. Егоров⁵⁶, приветствуя перевод, посчитал разумным отметить недостатки издания: «Французский редактор в значительной степени исполнил требования автора (Traduisez comme vous léntendres, mais, Je vous en prie, ne vous départez pas du ton impartial que je me suis imposé. Les fait doivent parler d’eux-mêmes.)⁵⁷ Лишь кое-где проскальзывает «злоба сего дня»: борьба современной Франции с клерикализмом, давнишнее «ecrasez 1’infâme»⁵⁸. Что же касается русского издания, то при видимой точности и даже буквальности перевода переведенный труд теряет значительную часть своей ценности.

Русская редакция сочла нужным снабдить сочинение Ли иллюстрациями, подбор которых стоит в глубоком противоречии с текстом: в эпическое спокойствие языка и изложение маститого ученого (Ли закончил «Инквизицию» шестидесяти трех лет) ворвалась шумиха тенденциозных, полемических и вульгарно-потрясающих «иллюстраций». Худшей услуги памяти Ли и значительности его основного труда трудно себе представить: русский «иллюстрированный» перевод (французский без иллюстраций. – А. В.) сразу лишил книгу ее заслуженного почетного места в историографии, отбросив ее на целый век назад, в эпоху разных «Mystères de L’Inquisition» или «Théâtre des Cruautés»... В самом деле: в труде Ли о пытках (причем, разумеется, безо всякий «описаний») говорится на стр. 266–269, и для этих четырех страниц текста почему-то понадобилось взять 8 полных вкладных листов (не считая ряда аналогичных рисунков) изображение различных пыток, даже разных фазисов одной и той же пытки! Это «богатство иллюстраций» не только не соответствует тексту, но и оставляет впечатление какого-то непонятного смакования отвратительного, особенно если для курьеза отметить, что специальная работа по истории пытки (Нelbing F. Die Tortur, I, II), откуда и взято большинство этих иллюстраций, дает подобных картин меньше, чем русский перевод Ли!

Спокойный, уравновешенный исторический труд изменен до неузнаваемости, и не без опасения читаешь о предположении русского редактора в виде III тома дать сокращенного, переработанного и дополненного Ли (его 4-томную «Испанскую инквизицию»). Исправлять и дополнять Ли надо обождать, хотя бы потому, что прежде всего нужно исправить бездну ошибок вышедшего I тома (р. VI, «Inquisitionis artes detectae» превращены в «artes delectae»,⁵⁹ р. X, молодой ученый (Havet)... смело взяв почти нетронутый вопрос и с честью выйдя из его разрешения; с. 57, «полное половое воздержание» («aberrations sexuelles»⁶⁰! р. 99 французского издания)). Но хуже всего дело обстоит с «ученым аппаратом»: его копировали с французского издания при полном отсутствии редакторского просмотра (а как же «долг перед русской наукой»?). Отсюда обычные пометки, наше «см. выше» превращены в сочинения с заглавием «Ор. laud.» (с. 50), «Ubi supra» (с. 97) и вновь открыт труд иезуита Гретсера с звучным наименованием «ар». (=apud) (лат, «Υ». – А. В.). Нечего удивляться, конечно, что немногочисленные ошибки французского издания не только не исправлены, но еще усугублены: Canon Laud (р. 87 франц, изд.) вместо Canon (т.е. canonicus) (лат. «канонический». – А. В.) превращен (с. 50, 1) в «Ланский Канон», § 5–в «85» (с. 57, 3), и (=note) – в § и т. д.), что же касается долга перед русским обществом, то оно давно уже не нуждается в олеографических приманках и давно уже в силах читать настоящую научную книгу»⁶¹.

При всей полезности сделанных Егоровым замечаний, по-видимому, его мнение несколько пристрастно, быть может, он обиделся на издательство Брокгуаз – Ефрон, что оно не предложило ему редактирование?

Так или иначе, рецензия безымянного автора из «Русского Богатства» была более благосклонной. «Русский перевод представляется нам, в общем, достаточно добросовестным, однако уступающим французскому оригиналу не только в смысле изящной выдержанности стиля, но и вследствие встречающихся порой неточностей.

...Берем наудачу несколько фраз... Об императоре Фридрихе II русский переводчик говорит: он «приказал заключить их [мятежников] в железные сундуки, чтобы продлить их мучения». А в оригинале читаем: «приказывал запирать их в свинцовые ящики (coffres de plomb), чтобы медленнее жарить». Русский перевод сообщает, что в 1706 году в Ганновере сожгли «живым пастуха». А дело идет не о пастухе, а о пастыре, – скажем проще, о пасторе, или священнике (pasteur). Порой переводчик совершенно переиначивает смысл подлинника. Так, он пишет: «законодатели прежнего времени так мало, в общем, занимались вопросом о страданиях человека, что вырезыванием языка и выкалыванием глаз было квалифицировано félonie в Англии только в XV веке, а, с другой стороны, уголовный закон был настолько суров, что еще в царствование Елизаветы кража гнезда соколов считалась как félonie». Оставляя в стороне неточное употребление в данном случае по-русски французского qualifier (переводчик придает ему здесь, видимо, смысл «наказывать»), мы должны заметить, что оригинал говорит как раз обратное, а именно: «Преступления, состоящие в вырезывании языка человеку или в умышленном выкалывании ему глаз, стали рассматриваться за félonie в Англии лишь в XV веке, тогда как в других отношениях уголовный закон был настолько суров, что считал félonie еще в царствование Елизаветы кражу соколиного гнезда». Разница громадная: не язык вырезывался или глаз выкалывался в наказание за félonie, а человека, умышленно проделывавшего эту операцию над своим ближним, стали лишь поздно считать совершившим акт félonie (в англ. законодательстве felony обозначает тяжелые преступления против личности и собственности). Порою переводчик распространяет фразы и вводит в них то, чего нет в подлиннике. На стр. 44 русского перевода повествуется о Петре Брюйсенском, что он «приказал спилить множество освященных крестов, сложил их в кучу, поджег и изжарил на их углях мясо». Откуда взялось это «спилить»? Подлинник говорит просто: «приказал нагромоздить (fît empiler) массу крестов, поджег их и стал жарить мясо на этом костре». Неужели французское слово empiler вызвало по забавной игре ассоциаций звуков у переводчика слово «спилить»? Сомнительным показалось нам также в русском переводе упоминание «о венском монастыре Св. Андрее» (стр. 25). Откуда бы завестись в Вене такому монастырю? Обращаемся к подлиннику и находим: «Монахи Св. Андрее в Вьенне» (moines de Saint-André de Vienne) – города юго-восточной Франции, который ничего, кроме французского имени, не имел общего с австрийской Веной, но в котором знаменитая романская колокольня монастыря Сент-Андре XI–XIII веков хорошо известна археологам. Впрочем, подобными, порою досадными, неточностями добросовестный перевод испорчен, как нам кажется, только в умеренной степени»⁶².

Критики не обошли вниманием и третий том. Л. Слонимский в «Вестнике Европы» писал, что «содержание книги чрезвычайно интересно и поучительно: многие главы, как, например, об изгнании евреев, о преследовании «маранов», о маврах и морисках, читаются как роман. То, что происходило некогда в Испании, – намекает рецензент на современные события в России, – повторялось в более слабой степени и в других странах: между прочим, еще в конце четырнадцатого века в Кастилии устраивались погромы «по инициативе особой организации, рассылавшей своих агентов по разным городам; наиболее активным элементом в погромах были священники, ремесленники и чернь». Обычным орудием борьбы с противниками было причисление их к евреям и еврействующим и т.п. Но инквизиция, как справедливо замечает автор, нигде не проявила такой энергичной и многосторонней деятельности, как в Испании, которой поэтому и в истории инквизиции отводится особое место»⁶³.

Рецензент «Русского Богатства», напомнив читателю об издании книги Ли, указывал, что Лозинский «взял на себя изложить в одном томе период Нового времени (1480–1835) в истории инквизиции. Нужно сказать, что, хотя влияние классического труда Ли на г-на Лозинского, бесспорно, тем не менее несомненно и то, что г-н Лозинский много и самостоятельно поработал над своим сюжетом, знакомился с источниками совершенно независимо, проверял Ли по этим источникам, и вообще, проделал чрезвычайно большую подготовительную работу, явные следы которой бросаются в глаза всякому, кто знаком с техникой исторического анализа. Мы бы затруднились назвать книгу г-на Лозинского исследованием в точном смысле слова: взятые хронологические рамки слишком огромны, обязательный по условиям издания масштаб слишком невелик (всего 507 стр.) и, конечно, г-ну Лозинскому приходилось сильно себя ограничивать и урезывать. Но, вместе с тем, эта книга гораздо выше по самому тону работы, нежели простая, хотя и хорошая, популяризация, да и непосредственное обращение к источникам решительно не позволяет назвать ее популяризацией. Кажется, г-н Лозинский не принадлежит к числу университетских преподавателей, но эта книга его больше всего напоминает хорошо продуманный и изложенный, добросовестно и самостоятельно обработанный университетский курс по истории инквизиции...

Долгая и сложная история инквизиции рассказана живо, с интересными экскурсами («Отдельные эпизоды из жизни инквизиции», «Государство и инквизиция», «Римская курия и инквизиция»), причем эти экскурсы логически связаны с общей нитью рассказа. Кое-где излишне подробно излагаются общеполитические факты, отводится слишком много страниц истории Испании, а не инквизиции; кое-где попадаются незначительные недосмотры. Король Иоанн III отнюдь не был только «невежественным фанатиком», всецело находившимся под влиянием духовенства: напротив, он деятельно и часто весьма резко боролся против духовенства и римской курии. На стр. 303 говорится о Библии «на вульгарном языке». Если речь идет о так называемой Vulgata, то это отнюдь не означает Библии на «вульгарном языке» ... На стр. 308 читаем: «но когда в число запрещенных авторов попал и кардинал Норис, выдающиеся сочинения которого «Historia pelagiana» и «Dissertatio» не пришлись по вкусу иезуитам» и т. д. А почему они не пришлись по вкусу, – читатель не узнает, тогда как это был для автора благодарнейший случай остановиться на великом споре о свободе воли и рассмотреть, каковы были догматические предпочтения инквизиции в XVIII столетии»⁶⁴.

«Лозинский, – замечал критик «Голоса минувшего» К. Успенский, – взявшись за эту огромную работу, имел перед собой четырехтомную «History of the Inquisition of Spain» Ли, труд испанского историка Liorente, Beitrӓge, Шэфера и др., но он должен был выполнить взятую на себя задачу заново и самостоятельно. И следует признать, что эта замысловатая, сложная работа выполнена им очень хорошо. Это настоящее крупное научное исследование на основании огромного, в значительной части еще непочатого архивного материала, например, хранящегося в барселонском Archivo de la Corona de Aragon. Если первые, вводные главы, посвященные эпохе Реконкисты, царствованию Изабеллы и Фердинанда и учреждению Новой Инквизиции и носят до некоторой степени компилятивный характер, то и здесь уже автор умеет занять определенную позицию, убедительно опровергая довольно прочно утвердившееся мнение католических историков Гамса, Гефеле, что испанская инквизиция есть дело рук государства, а не церкви, что инквизиторы были агентами королевского абсолютизма. Но уже начиная с IV главы («Организация Новой Инквизиции»), перед нами выступает самостоятельный исследователь, строящий свою работу на документальных данных, часто разысканных и привлеченных к делу впервые... Все так ново для нас, читателей, и полно крупного интереса, поскольку г-н Лозинский вычерчивает историю инквизиции на фоне общей социально-культурной истории Испании, мало известной у нас в России... К достоинствам разбираемой книги следует отнести и помещение в ней в подлиннике и переводе (а некоторых и facsimile) важнейших и типичнейших документов по истории данного учреждения»⁶⁵.

«Историю инквизиции в Испании» можно считать вершиной научной деятельности Лозинского. После революции 1917 года он занимался в основном популяризацией, однако не столько по склонности, сколько поневоле. В 20-е годы, когда афоризм Μ.Н. Покровского «История – это политика, опрокинутая в прошлое» было лозунгом господствующей идеологии и политическая история, как лженаука, в университетах не преподавалась, она культивировалась как «история труда». В этой оригинальной области и подвизался Лозинский. Его «История труда. Очерки экономической истории для самообразования» с 1920 по 1924 год выдержали пять изданий. В 1918 году вышли его «Очерки Великой французской революции. Мирабо. Дантон. Процесс Людовика XIV». В 1925 году появились «Очерки по истории классовой борьбы» и «Классовая борьба в средневековом городе». В 1927 году – «Святая инквизиция», популярное переложение изданного им прежде трехтомника. В это же время Самуил Горациевич много писал по еврейскому вопросу. В 1919 году вышла его книга «Евреи Запада в борьбе за право и свободу», в 1929-м – «Социальные корни антисемитизма в средние века и новое время»; в них он широко пользовался материалами своих прежних исследований о религиозном преследовании евреев в Испании.

В 1926–1931 годах Лозинский входил в редакцию журнала «Атеист», участвовал в работе Центрального антирелигиозного музее в Москве, Музее истории религии в Ленинграде, в Союзе воинствующих безбожников. Именно в серии журнала «Атеист» вышли его работы по инквизиции и антисемитизму, брошюры «Папа римский в роли спекулянта», «Деяния папы римского», легшие в основу его «Истории папства», опубликованной в 1934 году. В 1930-е годы под редакцией Лозинского выходят любопытные памятники эпохи Возрождения «Молот ведьм» Я. Шпренгера и Г. Инститориса (М., 1930), «Дневники» Инфессуры и Бурхарда (М., 1939) и двухтомная «Краткая история испанской инквизиции» Хуана Антонио Льоренте (М., 1936).

Во время гражданской войны в Испании Лозинский подготовил книгу «Испанский народ в тисках инквизиции», а в 1940–1941 годах принял участие в подготовке «Истории религии и атеизма», написав для нее разделы «История католицизма с XVI по XIX век» и «Лютеранство в царской России». Незадолго до начала Великой Отечественной войны он закончил также книгу «Обряды и таинства католической церкви» и «История Германии» – учебник для педвузов иностранных языков.

Осенью 1941 года Самуил Горациевич остается в Ленинграде и переживает самые тяжелые месяцы блокады: перенесенные лишения, а также смерть сына на фронте, погибшего в начале войны, подорвали жизненные силы ученого. В ноябре 1941 года он был эвакуирован Академией наук СССР из Ленинграда в Киров, где до 1944 года заведовал кафедрой всеобщей истории Кировского педагогического института. Осенью 1944 года Лозинский возвращается в Ленинград и, несмотря на тяжелую болезнь, продолжает научную и педагогическую деятельность. 26 июня 1945 года он скончался, оставив после себя более 150 опубликованных работ и значительное рукописное наследство.

А. Вашестов

После того, как в XVII веке возник интерес к проблемам инквизиции, поток литературы на эту тему не иссякает вплоть до настоящего времени. Однако, в отличие от бурных полемических работ прошлых столетий, характерной особенностью историографии XX века являются попытки не столько эмоционального, сколько строго научного подхода к изучению этого явления католической Церкви, какую бы оценку ни давал ему тот или иной исследователь. Даже некоторые из наиболее пристрастных католических историков, как, например, испанец В. Паласио Атард в монографии «Размышление об инквизиции», вышедшей в Мадриде в 1954 году, говорят о необходимости объективного научного ее изучения.

Это изучение было бы невозможно без увенчавшихся успехом попыток исследователей проникнуть в архивы инквизиции различных европейских стран и Латинской Америки, что привело к «взрыву» публикаций документов, касающихся деятельности инквизиционных трибуналов, организации и проведения многих печально знаменитых процессов средневековья. Так были изданы протоколы допросов, состоявшихся в диоцезе Памьер (Франция) епископом Жаком Фурнье (будущим папой Бенедиктом XII), осуществлено критическое издание материалов обвинительного процесса 1431 года над Жанной д’Арк⁶⁶, увидели свет многие документы, касающиеся суда над орденом тамплиеров, Галилео Галилеем, Джордано Бруно, Савонаролой, о деятельности инквизиции в Латинской Америке и т.д.⁶⁷ Большинство наиболее фундаментальных исследований не только написаны на основе многочисленных архивных документов, но, как правило, содержат их публикации в качестве приложений.

Открывшийся доступ к архивам предоставил возможность многим из историков решить однозначно отрицательно вопрос нравственной оценки инквизиции. Как бы ни была актуальна для средневековой католической Церкви борьба с ересями, методы этой борьбы путем инквизиционных трибуналов нанесли удар не только ее авторитету, что явилось одной из главных причин Реформации, но и имели серьезные отрицательные последствия для социально-экономического развития европейских государств и их заморских колоний. Именно об этом несоответствии «методов» «целям» пишут в своих работах большинство исследователей⁶⁸.

В то же время и в нашем столетии часть западных исследователей хотя и очень незначительная, занимает апологетическую позицию в отношении инквизиции, приводя в ее защиту почти без изменений те же аргументы, которые были изложены более ста пятидесяти лет назад Жозефом де Местром в его знаменитых «Письмах русскому дворянину об инквизиции»: о непричастности инквизиционных трибуналов к вынесению смертных приговоров, преувеличении количества жертв и т. д.⁶⁹ В XX веке большой интерес исследователей по-прежнему вызывали общие проблемы происхождения и развития средневековой инквизиции, что нашло отражение в появлении многочисленных работ с почти идентичными названиями: «Очерки о происхождении инквизиции», «Средневековая инквизиция», «Инквизиция» и т.д.⁷⁰ Характерной особенностью их является рассмотрение проблем истории инквизиции на широком фоне политической и социально-экономической жизни средневековой Европы. Это дало возможность авторам проследить не только причины, время возникновения, но и эволюцию деятельности инквизиционных трибуналов, выражавшуюся, в частности, в изменении ее социальной направленности.

Если разногласий между историками в определении причин создания инквизиции не существует, то этого нельзя сказать в отношении датировки ими времени ее появления, деления ее истории на хронологические периоды, по-разному оценивают они и роль в организации и деятельности инквизиционных трибуналов доминиканского ордена и личности самого св. Доминика. Например, вопреки очень распространенной в историографии точке зрения на св. Доминика как на первого из инквизиторов, а на созданный им орден как на основной источник пополнения «личного состава» инквизиционных трибуналов доминиканец, профессор теологии Фрибургского университета (Швейцария) Ги Бедуель в труде «Доминик, или Благодать Слова»⁷¹ не только выступает апологетом инквизиции и возлагает главную ответственность за преследования еретиков на общественное мнение того времени, но и опровергает вышеизложенное мнение многих историков.

Свидетельством не иссякающего интереса исследователей к такому явлению средних веков, как «охота на ведьм», служит большое количество работ историков различных стран, увидевших свет в XX веке.⁷² Характерной особенностью большинства из них является рассмотрение этой проблемы с учетом специфики менталитета общества того времени, что накладывало определенный отпечаток как на поведение самих инквизиторов во время процессов, так и на поведение их жертв.

Однако наиболее интенсивно в нашем столетии велось «страноведческое» изучение инквизиции, чему способствовала разработка учеными богатейшего архивного материала из местных хранилищ документов.

В конце XII – начале XIII века центром еретических движений в Европе становится Южная Франция, где большое распространение получила дуалистическая ересь катаров («чистых»). XX век дал огромную библиографию изучения самой ереси и борьбы с ней инквизиции⁷³. Некоторые историки, как, например, француз Ж. Мадоль в книге «Альбигойская драма и объединение Франции», вышедшей в Париже в 1973 году, делают попытку рассмотреть «драму катаров», альбигойские крестовые подходы, инквизиционный процесс 1299–1300 годов в г. Альби в связи с происходившим в этот период формированием национального самосознания населения Южной Франции, обладавшего оригинальными языком и культурой⁷⁴.

Именно на материале истории Южной Франции указанного периода большинство исследователей пытаются решить проблему формирования и деятельности инквизиции так называемого «папского» или «монашеского» периода ее существования, проследить переход инквизиторских функций от местных епископов к инквизиционным трибуналам после буллы 1231 года папы Григория IX, как это делает, например, в своей работе «Лангедок катаров и инквизиция (1229–1329 гг.)» декан теологического факультета Тулузского университета Э. Грифф⁷⁵.

Одним из событий истории средневековой Франции, всегда вызывавшим большой интерес историков, является «дело тамплиеров». Не исчез этот интерес и в нашем столетии. Проблематика работ, посвященных тамплиерам, достаточно разнообразна: от монографий общего характера по истории ордена до исследований инквизиционных процессов против него в различных диоцезах Франции⁷⁶. Однако все эти работы схожи в одном – попытках их авторов поставить последнюю точку в многовековой дискуссии о вине ордена (как правило, неудачных) и определить роль инквизиции в этом трагическом событии.

Одной из весьма распространенных в историографии точек зрения является вывод, к которому приходят в своих книгах французские историки А. Демурже – «Жизнь и смерть ордена тамплиеров» и П. Моклэ – «Тамплиеры. Правда о трагическом процессе»: в «деле тамплиеров» инквизиция была орудием в руках светской власти – в данном случае французского короля Филиппа IV Красивого⁷⁷.

Следующим знаменитым инквизиционным процессом в истории средневековой Франции, постоянно привлекавшим внимание исследователей, является процесс Жанны д’Арк.

В отличие от процесса тамплиеров, суд над св. Жанной оказался предметом пристального внимания не только зарубежных, но и отечественных историков. В 1964 году вышла книга В. И. Райцеса «Процесс Жанны д’Арк», а в 1982 году – А. Левандовского «Жанна д’Арк» в серии ЖЗЛ. Авторы обеих работ акцентируют политическую цель процесса – нанесение ущерба престижу французского короля Карла VII.

Из работ на русском языке необычайно интересно изданное в Париже в 1988 году фундаментальное исследование кн. С. С. Оболенского «Жанна – Божья Дева». Автор ее – русский эмигрант, посвятивший изучению биографии св. Жанны многие годы жизни, попытался показать духовные причины трагического исхода инквизиционного процесса 1431 года. Беспощадно оценивая инквизицию как «чудовище», которое «отравило» всю историю средневековой Европы, он в то же время отмечает, что смерть св. Жанны на костре и ее оправдание на процессе реабилитации в 1456 году стали началом конца инквизиции во Франции. Именно с этого времени французские короли начинают систематически кассировать приговоры инквизиционных трибуналов.

Что касается зарубежных историков, то, пожалуй, ни одна из жертв инквизиции не удостаивалась такого внимания с их стороны, как Жанна д’Арк. Литература о ней на всех европейских языках огромна. Авторами превосходных работ о Жанне являются такие французские историки, скрупулезно исследовавшие ход суда над ней, как П. Тиссе, Л. Февр, П. Шампион и др⁷⁸.

Испанская инквизиция, первые трибуналы которой появились еще в XIII веке, как отголосок событий в Южной Франции, для борьбы с теми же катарами⁷⁹, возродилась в конце XV века с новой силой, приобрела огромное политическое значение. Все историки испанской инквизиции единодушно сходятся в том, что Испания была страной, имевшей в силу специфики своего исторического развития наиболее благоприятные условия для ее укрепления: многовековая борьба с арабами – Реконкиста – способствовала развитию религиозного фанатизма. Отмечается также, что именно в Испании инквизиция окончательно превратилась в инструмент, посредством которого светская власть – королевский абсолютизм – осуществляла свою политику в отношении религиозных меньшинств, угрожавших – реально или мнимо – общественному порядку, единству государства⁸⁰.

Своеобразным водоразделом в истории изучения инквизиции в этой стране явился состоявшийся в 1978 году в г. Куэнка (Испания) Международный конгресс в связи с 500-летием установления инквизиции католическими королями Фердинандом и Изабеллой⁸¹. На нем были подведены итоги и намечены основные темы исследования проблем испанской инквизиции, по которым в последующие годы в различных странах вышло огромное количество литературы.

В период до конгресса деятельность историков была направлена в первую очередь на создание фундаментальных обобщающих трудов по истории инквизиции в Испании, как, например, монографии англичан Г. Камена «Испанская инквизиция» и Дж. Плэйди «Подем испанской инквизиции», появившиеся в Лондоне соответственно в 1965 и 1959 годах, испанского исследователя Б. Льорки «Инквизиция в Испании» и др.⁸² Велось также изучение причин ее установления в этой стране, социальной и религиозной направленности деятельности инквизиционных трибуналов, организации и проведения конкретных процессов против морисков, марранов, арабов и т.д.⁸³ Интерес историков в этот период вызывала и биография человека, с чьим именем неразрывно связана деятельность испанской инквизиции в средние века, ставшего ее символом – Томаса Торквемады, личность и дела которого оцениваются очень противоречиво.

Панегирики, воздаваемые ему многими (отнюдь не всеми) католическими историками⁸⁴, в работах светских исследователей сменяются, как правило, резко отрицательными характеристиками, например, в книге К. Вуда «Торквемада и испанская инквизиция», где автор пишет о склонности своего героя к садизму⁸⁵.

После конгресса 1978 года в историографии испанской инквизиции открываются «новые горизонты», появляются новые темы. Одной из наиболее разрабатываемых вплоть до настоящего времени становится деятельность инквизиционных трибуналов в различных провинциях Испании. За последние пятнадцать лет и в самой Испании, и за ее пределами появилось большое количество специалистов, изучающих на основе архивных документов функционирование местных трибуналов в Валенсии, Галисии, Каталонии, городах – Кордове, Гранаде и т.д.⁸⁶ Одной из интереснейших работ в этом направлении является монография английского историка Уильяма Монтера «Границы ереси: испанская инквизиция от земли басков до Сицилии», увидевшая свет в Кембридже в 1990 году. Рассматривая деятельность инквизиционных трибуналов вдалеке от центра страны, автор приходит к выводу, что жертвами этих «пограничных» инквизиций становились не столько обращенные в христианство евреи, как в большинстве случаев, а мориски – крещеные мавры и эмигранты из Франции (гугеноты).

В последние годы учеными разных стран активно разрабатываются такие темы, как: взаимоотношения инквизиции с государственной властью, биографии наиболее «прославившихся» инквизиторов, влияние деятельности трибуналов на развитие испанской культуры и т.д.⁸⁷

В Португалии инквизиция была введена в 1536 году королем Жоаном III и устроена по примеру испанской. Главная цель местных инквизиционных трибуналов состояла в борьбе с «новыми христианами» – обращенными в христианство маврами и евреями, многие из которых бежали от преследований испанских палачей. Исследованию организации инквизиционных процессов против них в различных областях и городах Португалии и посвящены основные работы специалистов по истории португальской инквизиции⁸⁸.

Открытие Америки в конце XV века и создание Испанской и Португальской колониальных империй в начале XVI века привели к появлению инквизиционных трибуналов по другую сторону Атлантического океана.

Историки по-разному оценивают цели, методы и масштабы деятельности инквизиции в испанских и португальских колониях. Например, мексиканец А. Хунко в своей работе «Следствие по делу об инквизиции», изданной в Мехико в 1951 году, полагает, что ее цели были благородны, т. к. борьба с еретиками была насущной задачей общества того времени, нуждавшегося в защите католицизма и испанской католической культуры. Американский ученый Р. Гринлиф приходит к выводу, что инквизиция в Мексике была менее репрессивной организацией, чем стараются изобразить ее многие исследователи⁸⁹.

Противоположной точки зрения придерживается аргентинский историк Б. Левин. В своей работе «Инквизиция в Испанской Америке», появившейся в Буэнос-Айресе в 1962 году, он описывает ужасающее положение марранов (евреев, обращенных в христианство) и протестантов в испанских колониях, отмечая, что, хотя в истории не существовало государства или группы людей, не практиковавших нетерпимость, в силу исторических причин в Испании она приняла расистский характер. Именно поэтому, на его взгляд, методы «работы» испанской инквизиции стали олицетворением всего самого отрицательного, с чем связывает современное общественное мнение свое представление об этом институте средневековой католической Церкви.

Большинство исследователей колониальной инквизиции отмечает ее тесную связь с процессом колонизации вновь открытых территорий и перенесения на них основных институтов метрополии⁹⁰. В поле зрения специалистов по истории инквизиции в Латинской Америке находятся также проблемы ее деятельности в различных географических районах, например, в округе Сержипи (Бразилия), биографии ее «чиновников» и т.д.⁹¹

Инквизиция на итальянских землях впервые возникла в середине XIII века в Ломбардии, в течение долгого времени служившей прибежищем для катаров Южной Франции. В последующие столетия инквизиционные трибуналы появляются в Неаполе, Венеции, Милане и других городах, и областях Италии, отличаясь степенью активности и характером деятельности. Особенности инквизиционных трибуналов в различных итальянских городах являются предметом исследования многих историков, например, итальянского – Р. Каносы в его фундаментальной многотомной «Истории инквизиции в Италии»⁹². Один из выводов, к которому он приходит в этой работе, – реорганизация трибуналов инквизиции, проведенная в середине XVI века римским папой Павлом III, ставила целью противостоять распространению протестантизма в итальянских городах-государствах.

В работах, посвященных деятельности церковных трибуналов в Венеции, авторы отмечают прежде всего специфику отношений между инквизицией и государственной властью в лице сената, что дало возможность республике превратить инквизиционный трибунал в тайный полицейский аппарат⁹³. Одной из проблем истории инквизиции в Венеции является отношение инквизиционных властей к еврейскому населению республики, в силу своей многочисленности и богатства, обеспечивавшему в значительной степени ее экономическое процветание. Рассмотрение этого вопроса профессором одного из американских университетов Б. Палланом в монографии «Евреи Европы и инквизиция Венеции»⁹⁴ привело его к выводу о том, что эта часть населения мало подвергалась преследованиям со стороны инквизиции во избежание нанесения ущерба интересам государства. Однако такое снисхождение к ним вызывало недовольство Рима, что являлось одной из причин напряженности римско-венецианских отношений.

Внимание историков XX столетия привлекали и инквизиционные процессы, проходившие время от времени в различных итальянских городах. Одним из таких процессов, оставивших по себе печальную память в истории, был суд над флорентийским монахом-доминиканцем Джироламо Савонаролой.

Библиография трудов о Савонароле огромна⁹⁵. Однако необходимо отметить, что вплоть до настоящего времени нет однозначной оценки как самой его личности, что нашло яркое отражение в названии одной из работ Г. Гератса «Савонарола: еретик или святой»⁹⁶, так и судебного над ним процесса. Как мы уже не раз отмечали выше, большинство историков единодушны только в одном – недопустимости «методов», которые использовала инквизиция в борьбе с одним из самых «сложных» своих врагов.

Следующий инквизиционный процесс средневековой Италии – осуждение инквизиционным трибуналом Венеции, а затем Рима Джордано Бруно, – неоднократно обсуждался учеными многих стран, в том числе отечественными⁹⁷, например, в книге В.С. Рожицына «Джордано Бруно и инквизиция», изданной в 1955 году. Автор этой работы считает, что выдача Дж. Бруно Венецией римской инквизиции была определена политическими мотивами, связанными с борьбой про- и антипапских партий в венецианском сенате.

В отличие от этой точки зрения большинство зарубежных исследователей основной акцент делают на философских взглядах Джордано Бруно, как причине преследований его со стороны инквизиции и трагической гибели на костре⁹⁸.

Процесс над Галилео Галилеем находится на рубеже средневековой и новой истории Италии. Литература, посвященная ему, обширна как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Из отечественных исследований можно назвать вышедшую в 1934 году работу М. Я. Выгодского «Галилей и инквизиция», в которой автор вслед за немецким ученым Э. Вольвилем⁹⁹ высказывает мысль о фальсификации некоторых документов процесса 1616 года. Интересно, что вопреки принятой в советской исторической науке точке зрения на Галилее как на борца с католической Церковью, М. Я. Выгодский в своей монографии отмечает, что научная деятельность Галилее объективно подрывала авторитет Церкви, но субъективно он не был ее противником. В 1972 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга А. Э. Штекли «Галилей», до настоящего времени являющаяся единственной крупной биографической работой о нем в отечественной историографии¹⁰⁰.

Зарубежные ученые на протяжении интересующего нас столетия уделяли великому итальянскому ученому и обстоятельствам суда над ним гораздо больше внимания¹⁰¹. Особенно хотелось бы отметить сборник статей, изданный в 1983 году¹⁰², в котором не рассматриваются проблемы, связанные с осуждением Галилее инквизицией, а дается всесторонний анализ его личности, научной деятельности, его вклада в итальянскую и мировую науку. Одна из статей этого сборника написана римским папой Иоанном Павлом II и явилась первой ласточкой, свидетельствующей о начавшемся пересмотре католической Церковью «дела» Галилее, закончившемся два года спустя его реабилитацией и признанием со стороны Ватикана, что и Святая инквизиция могла допускать ошибки и выносить неправильные приговоры!

Ситуация, сложившаяся в историографии немецкой инквизиции в прошлом столетии, мало изменилась до настоящего времени. Историки, в том числе немецкие, проявляют гораздо больший интерес к изучению инквизиции в других странах, чем в Германии. Довольно трудно объяснить, чем это вызвано в стране, где инквизиция возникла достаточно рано – в первой половине XIII века, где в конце XV – начале XVI века развернулась, пожалуй, самая активная во всей Европе (если не считать, конечно, Испании) «охота на ведьм», сопровождавшаяся огромным количеством инквизиционных процессов против них, вызвавшая к жизни «роковую книгу средневековья» – «Молот ведьм»¹⁰³.

Именно «охота на ведьм», проведение процессов по обвинению в колдовстве являются основной темой большинства тех немногочисленных работ¹⁰⁴, которые имеются в настоящее время в историографии инквизиции в Германии. Среди них выделяется монография немецкого ученого Д. Дюстерберга, изданная в Гамбурге в 1983 году¹⁰⁵ и посвященная судебным процессам против «ведьм», состоявшимся в Нюрнберге в XV–XVI веках. Автор подробно рассматривает роль инквизиционных трибуналов в подготовке и проведении этих процессов. Отдельный раздел книги составляет изложение вопроса об отражении «охоты на ведьм» в богословской и художественной литературе того времени.

В XX веке интерес историков был проявлен также к изучению «охоты на ведьм» в скандинавских странах: Швеции, Дании и др.¹⁰⁶ Но наиболее активно она развернулась здесь только во второй половине XVII века и была последним актом многовековой драмы в истории средневековой Европы, получившей название инквизиции.

Обширная проблематика тем по истории инквизиции в средние века, отраженная в многочисленных исследованиях нынешнего столетия, не дает основания ставить последнюю точку в изучении этой стороны жизни средневековой католической Церкви: впереди новые находки, новые проблемы.

М. Киреева

«История Инквизиции в Средние века» не нуждается в рекомендации: Ли уже давно завоевал себе имя наиболее авторитетного исследователя Инквизиции, и перевод на русский язык его классической книги является долгом пред наукой и, в то же время, пред русским обществом, не имеющим на своем родном языке ни одного серьезного исследования в этой области.

Две черты более всего характеризуют сочинение Ли: это – объективное отношение к изучаемому предмету и необыкновенно обширное использование архивного материала. Протестант, свободный гражданин великой Заатлантической республики, Ли сумел с чрезвычайным беспристрастием отнестись к борьбе католической Церкви с свободой совести, с свободой мысли и своим изложением заслужил похвалу со стороны даже тех, которые до сих пор продолжают отстаивать право Церкви огнем и мечом искоренять ересь. Эта объективность тем более поразительна, что Ли считает нравоучение задачей всякого исторического труда и полагает, что отсутствие нравоучения – конечно, не навязанного читателю, а свободно и естественно вытекающего из самих событий – свидетельствовало бы о не достижении им своей главной цели. Другая черта «Истории Инквизиции в Средние века» – обширность архивного материала – вызвала в Европе настоящую сенсацию, так как никто не мог допустить, чтобы американскому ученому удалось собрать такой богатый материал, касающийся целиком Европы. Говорят даже, что отправление ценных документов из европейских библиотек и архивов в Америку на имя частного исследователя встречало некоторые опасения, и лорд Биконсфильд, при посылке Ли документов, запросил: but they did not come back? Эти документы, однако, не только получились обратно, но благодаря мастерскому использованию сделались доступными обширным кругам интеллигентных читателей.

Настоящий перевод «Истории Инквизиции в Средние века» сделан не с английского оригинала, вышедшего в Нью-Йорке в 1888 г., а с французского перевода, появившегося в Париже в 1901–02 гг. Мы предпочли перевод оригиналу, главным образом, потому что во французском издании сделаны некоторые добавления и изменения, не имеющиеся в английском. Французский перевод, сделанный Соломоном Рейнаком, членом французского Institut, выдающимся археологом и филологом, был одобрен самим Ли и нигде не отступает от оригинала, если не считать тех изменений, которые включены во время перевода книги Рейнаком самим Ли. Как и французское издание, русское снабжено небольшим историографическим очерком, принадлежащим Полю Фредерику, профессору гентского университета, издателю Corpus Inquisitionis Neerlandicae, 1205–1520. По форме русское издание отличается как от оригинала, так и от перевода: три книги, на которые делится «История Инквизиции в Средние века», выйдут не в трех отдельных томах, а в двух, так что в каждом томе русского издания будут 1, 5 книги. Русский первый том охватывает, таким образом, не только первую книгу – «Происхождение и устройство Инквизиции», но и часть второй книги – «Инквизиция в различных христианских землях». Это превращение трехтомного издания в двухтомное (без малейших притом сокращений в самом тексте) вызвано желанием редакции посвятить отдельный том истории Испанской Инквизиции, т.е., более поздней Инквизиции, Инквизиции в Новое время. Тем самым русский читатель будет иметь на своем языке полную картину деятельности Инквизиции как в Средние века, так и в Новое время.

Испанская Инквизиция, столь богатая трагическими моментами, издавна останавливала на себе внимание не только историков, но и политических деятелей π публицистов, и если вследствие своего высоко-драматического характера она нередко искажалась в угоду той или иной религиозной либо политической партии, то в общем, однако, она гораздо более известна и широким слоям общества, чем ее старшая сестра, средневековая Инквизиция: кровавый туман Испанской Инквизиции застилал более скромный образ ее родоначальницы, и потребовался необыкновенный талант Ли, чтобы из-за кровавой завесы, из страшных сумерек выглянуло на нас истинное лицо Инквизиции. Этому выявлению подлинного характера Инквизиции Ли посвятил свои Средние века – столь же оригинальная, сколь и всесторонне освещающая работа. В ней мы не решались ни на какие изменения. Иначе поступили мы с другой работой того же Ли, с «А History of the Inquisition of Spain», вышедшей в четырех томах в 1906–07 гг. Удивительно богатая фактами, отличаясь тем же беспристрастием и той же объективностью, что и предшествующая работа, давая яркую картину изображаемой эпохи, она в силу большей доступности и известности исследуемого ею материала является менее оригинальным и, с исторической точки зрения, менее ценным произведением, нежели «История Инквизиции в Средние века». Вот почему мы не считали необходимым перевести ее целиком, тем более что размеры ее настолько обширны, что лишь затруднили бы издание на русском языке истории Инквизиции. Ценя крайне высоко исследование Ли, ставя ого выше других работ в этой области, мы положили его «History of the Inquisition of Spain» в основу того тома по истории Испанской Инквизиции, который является как бы прямым продолжением средневековой Инквизиции Ли, хотя тут же должны заметить, что мы не ограничились одним лишь Ли и, по мере надобности, пользовались и другими источниками, дабы в общедоступной форме дать исчерпывающую, по возможности, картину деятельности Инквизиции и в Новое время.

С. Лозинский

С.-Петербург.

Август 1911 г.

Когда подумаешь, что Инквизиция развилась в лоне Церкви, основанной на Евангелии, то довольно трудно объяснить ее. Невольно является вопрос: как могла религия, полная любви и веротерпимости, сжигать живыми тех, кто добровольно не принимал ее учений?

Уже в Новом Завете мы находим первый зародыш того ужаса, который должна была позднее внушать ересь. Апостол Павел высказывается против нее с энергией, которая как бы предсказывает жестокость и злобу Средних веков. В своем послании к Титу (Тит.3:10–11) он пишет: «Еретика после первого и второго вразумления отвращайся, зная, что таковой развратился и грешит, будучи самоосужденье Идолопоклонника он ставит наравне с прелюбодеем, скупцом, грабителем и пьяницей и запрещает иметь общение с ними и есть с ними. «Но, – добавляет он во втором послания к Фессалоникийцам – (2Фес.3:15), – не считайте его за врага, а вразумляйте как брата.» С своей стороны, полный кротости и нежности, апостол Иоанн говорит во втором своем послании (2Ин.1:10): «Кто приходит к Вам и не приносит Христова учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте его!» И не сказал ли сам Иисус Христос образно, понятое впоследствии буквально: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон как ветвь, и засохнет, а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин.15:6)? В течение веков инквизиторы будут ссылаться на эти тексты и будут объяснять их со слепою жестокостью, добавляя к ним очень ясное предписание Ветхого Завета¹⁰⁷: «Если будет уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя, говоря: «Пойдем и будем служить богам иным, которых но знал ты и отцы твои», то не соглашайся с ним и но слушай его; и да не пощадит его глаз твой, не жалей ого, не прикрывай его, но убей его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтобы убить его, а потом руки всего народа» (Втор.13:6–9; ср. Втор.17:1–6).

Однако, истинный смысл евангельского учения настолько ясен, что первые христиане, которых римские императоры преследовали с невероятною жестокостью, с ужасом отрицали всякое насилие в вопросах веры. Несомненно, принцип религиозной терпимости должен был быть особенно дорог им. В подтверждение этого можно привести много красноречивых мест из Тертуллиана, св. Киприана, Лактанция, св. Гилария из Пуатье, св. Амвросия Миланского, св. Григория Назианзина и мн. др. Но когда в 313 г. Константин Великий издал в Милане свой Эдикт веротерпимости, положивший конец преследованию христиан и вернувший им их церкви и конфискованное имущество, то христианство, сильное поддержкой государства, не замедлило, в свою очередь, начать преследования. В 325 г. Никейский Собор грозил смертью тем, кто читал или имел у себя сочинения ересиарха Ария; за эдиктом 353 г., изданным императором Констанцием против иноверцев (ровно через сорок лет после Миланского эдикта о веротерпимости), последовало ужасное законодательство Грациана, Валентиниана, Феодосия и Юстиниана против язычников, евреев и еретиков. Таким образом, принцип подавления ереси торжествовал и в Церкви, и в христианском государстве. В V в. св. Иоанн Златоуст и св. Августин, один на Востоке, а другой на Западе, горячо еще отвергали смертную казнь.

После этого время от времени раздавались еще отдельные голоса бессильного протеста: таков был голос в 385 г. св. Мартина Турского, когда были казнены в Трире испанский ересиарх Присциллиан и трое его учеников; но ужо в 447 г. папа Лев I Великий громко одобрил этот энергичный прием. Впрочем, Западная Европа почти не знала ереси до тысячного года, когда этот вопрос возник снова в связи с катарами.

Последний, быть может, отголосок евангельской традиции мы находим в письме, написанном около половины XI (1048 г.) столетия люттихским епископом Вазоном своему коллеге в Шалоне: «Господь не хочет смерти грешника... Довольно костров! Не будем убивать мечем тех, кого наш Создатель и Искупитель оставляет жить, чтобы они вырвались из пут демона... Те, кто сегодня еще еретики, могут завтра обратиться и стать выше нас в нашем небесном отечестве. Не начал ли преследованием христиан св. апостол Павел? Епископы суть помазанники Бога не для того, чтобы давать смерть, а для того, чтобы приносить жизнь и. Это была лебединая песнь веротерпимости на Западе. Уже костры были зажжены в 1022 г. в Орлеане королем Робертом Благочестивым. Папство, оказывая все большее давление на светскую власть, постепенно поработило последнюю Церкви для подавления ереси. В XIII в. Инквизиция была в полном вооружении, и рука папы простиралась над ней по всему христианскому миру, подчиненному ему.

Когда от Евангелия дошли, таким образом, до аутодафе, то христиане Запада не сомневались более в законности смертной казни, каравшей еретика как самого опасного из врагов социального порядка. В конце XIII в. Св. Фома Аквинат в своей «Summa theologiae», изучение которой предписано энцикликой папы Льва XIII 4 августа 1879 г., так формулирует теорию римской Церкви по этому вопросу: «Ересь есть грех, за который виновный не только должен быть отлучен от Церкви, но и иъзят из мира смертью... Если еретик упорствует в своем заблуждении, то Церковь, потеряв надежду на его спасение, должна заботиться о спасении души людей и отсечь его от себя путем отлучения; а затем она предоставляет его светскому судье, дабы он изгнал его из этого мира смертью».

Как же смотрели на это сами еретики? Из их сочинений, которые систематически сжигались Инквизицией вместе с их авторами, не осталось почти ничего. До нас дошло только несколько ядовитых сирвент от трубадуров XIII в. против кровавых ужасов альбигойских крестовых походов.

В июле 1410 г., накануне гуситской трагедии, разрешившейся кострами Констанцского собора, Пражский архиепископ сжег публично сочинения Виклефа. Тотчас же против него и его духовенства была сложена па народном языке песня, одна строфа которой дошла до нас:

Zbynèk knihi spálil, –

Zdenèk je podpátil, –

Ucinil hanbu Cechóm, –

Bèda bude vsem nеѵèrnym popóm.

А в другой песне с презрительной иронией говорится:

Zbynèk biskup abeceda spálil kniehy, a nemèda, co je ne nich napsàno.

От средины XV столетия (1460 г.) до нас дошло двенадцать горьких строф, тайно разбросанных по городу Аррасу, где анонимный поэт нападает на главных виновников преследования вальденцев в Аррасе:

L’inquisiteur, à sa blanche barrette,

Son velu nez et sa trongne maugriane.

Des principaux a esté à la feste

Pour pauvres gens tirer à la gehenne...

Кроме этого, почти вся литература, касающаяся подавления ереси, исходит от самих инквизиторов. Она состоит, главным образом, из опровержений заблуждении еретиков и из руководств, предназначенных для судей веры при исполнении ими своей страшной миссии. Среди этих последних отметим Practica Inquisitionis hereticae pravitatis тулузского инквизитора Бернара Ги (1331 г.) и Directorium inquisitоrum, составленное около 1375 г. каталонским инквизитором Николаем Эмериком. Прибавим еще сюда Lucerna inquisitorum haereticae pravitatis Бернара Комского (1510 г.), Catalogus haereticorum (1522 г.) брата Бернарда Люксембургского, руководства испанских инквизиторов Иакова Симанки и Иоанна де Ройаса и несколько апологий, подобных сочинению Людовика Парамо: De origine et progressu officii Sanctae Inquisitionis ejusque utilitate et dignitate libri tres (Мадрид, 1598 г.).

Но уже счастливце дни Инквизиции прошли. 1 июля 1523 г. она торжественно сожгла на большой площади Брюсселя двух августинских монахов из Антверпена: это были первые протестанты, вошедшие на эшафот. Тотчас же Лютер написал свой псалом: Ein neues Lied wir heben an!, который кончался следующими пророческими словами: «Их пепел никогда не остынет. Ветер разнесет его по всем странам. Лето стучится к нам в двери; зима скрылась; нежные, маленькие цветы уже пробиваются, и начавшие это дело сумеют довести его до доброго конца! Аминь». После этой «новой песни» Лютера по всей Европе против Инквизиции, сказалось страшное ожесточение в песнях и пасквилях немецких лютеран, французских гугенотов, нидерландских гезов, Женевских кальвинистов и английских пуритан. Волна поднимается и затопляет литературу: Эразм, Рабле, Вильям Тиндаль, Марпикс де С.-Альдфгонд, Фишарт, Ганс Закс и много еще других поэтов и прозаиков произнесли возбужденные негодованием приговоры над Инквизицией и инквизиторами. Особенно нападали на испанскую Инквизицию. Многотомный и ученый памфлет испанского протестанта Рогинальда Гонсальва Монтана или, вернее, Раймунда Гонсалеса де Монтес, ускользнувшего в 1558 г.· из тюрьмы Св. Трибунала в Севилье, был издан в Гейдельберге в 1567 г. под заглавием: Sanctae Inquisitionis Hispanicae artesaliquot delectae et palam traductae; в нем автор клеймит судопроизводство испанской Инквизиции. Менее чем через два года эта книга была переведена на французский, немецкий, английский и голландский языки и обошла всю Европу. Это период поношений, которые в XVII столетии зарождаются в немецком лагере, и против которых католицизм выставил целый ряд то тонких, то грубых апологий, каковы, например, сочинения итальянца Паоло Сарпи, Боссюэ в его споре с епископом Монтобанским, сицилийца Антонина Дианы, советника Св. Трибунала, испанца Франциска Пеньи, Цезаря Карены и других.

В 1692 г. одна книга, изданная в Амстердаме, положила начало научному изучению Инквизиции; это – большой том in folio в 800 страниц под заглавием: Philippi а Limborch Historia Inquisitionis..., cui subjungitur Liber sententiarum Inquisitionis Tholosanae, ab anno Christi 1307 ad annum 1323. Автор, протестантский служитель диссидентской секты ремонстрантов, посвящает свою книгу примасу английской церкви, Кэнтерберийскому архиепископу. Он обещает основываться только на буллах пап и на сочинениях и актах, исходящих от самих инквизиторов, и он держит слово. Сначала он дает и до сих пор не потерявший своего значения очерк истории Инквизиции, постепенно излагая ее происхождение и ее успехи в различных католических странах, «особенно на юге Франции, в Италии и в испанских колониях; затем он переходит к обзору личного состава страшного трибунала, подлежавших его ведению преступлений, его судопроизводства и наказаний. Но самою ценною и действительно научною для того времени частью этого труда является Liber Sententiarum тулузской Инквизиции за 1307–1323 гг.; оригинал этого не изданного и крайне ценного документа, по-видимому, погиб, а автор не отметил его происхождения, ограничившись заметкой, что владелец рукописи любезно предоставил ему ее на четыре года, чтобы он мог переписать и тщательно изучить ее.

Лимборх дает подробное описание рукописи, ее переплета, скреп нотариусов и т. д.; в своем тексте он отметил нумерацию листов оригинала и сохранил тщательно орфографию. Он желал бы, говорит он, чтобы столь важное сокровище было передано в общественную библиотеку, так как оно легко может погибнуть, если наследники владельца будут менее просвещены, нежели он; это предсказание, по-видимому, к сожалению, оправдалось, так как до сих пор рукопись не найдена.

Вот в каких, несколько патетических, выражениях представляет Лимборх питателю свою находку: «Ессе tibi librum qualem typis editum hactenus non vidit Christianus orbis». Действительно, этот Liber Sententiarum является исходным пунктом и основанием всех действительно научных изысканий относительно Инквизиции на юге Франции, где она была так живуча. Картина истории и судопроизводства Инквизиции, впервые нарисованная Лимборхом, была повторяема большинством авторов, писавших о том же предмете в XVIII ст., как, например, англичанином Дж. Бекером (1736 г.), который ограничился только тем, что прибавил несколько примеров и страшных анекдотов, и работа которого была переведена в 1741 г. на немецкий язык в Копенгагене. Но почти одновременно с работою Лимборха вышла в 1693 г. в Кельне (Париже) Histoire de l’Inquisition et de son origine, написанная французским аббатом Иаковом Марсольф, каноником Юзеса, который, энергично отстаивая за епископами и князьями право подавлять ересь на основании Второзакония, апостолов и учения католической Церкви, злобно раскрывает злоупотребления Святого Престола и осуждает Инквизицию как учреждение ненавистное и недействительное. Это скорее каноническое рассуждение, чем история Инквизиции, или, еще вернее, это памфлет. Эта книга, с удовольствием останавливающаяся на жестокостях Св. Трибунала и иллюстрированная страшными виньетками, взятыми из Лимборха, является любопытным знамением времени. Не отнимая прав католической Церкви на ересь, аббат Марсолье решительно отвергает Инквизицию. Интересно, что это сочинение было в 1769 г. переиздано и дополнено аббатом Гуже, добавившим к нему Discours sur quelques auteurs qui ont traité du Tribunal de l’Inquisition, где он разбирает сочинения Эмерика, Пеньи, Парамо, Паоло и др. Что касается книги Лимборха, на которой он долго останавливается, и высокое значение которой он признает, то он разбирает ее, понятно, в духе католическом, но в общем довольно независимо. Влияние Лимборха также сильно сказалось на Histoire de Languedoc, знаменитой работе бенедиктинцев Дом-Вессета и Дом-Девика. Он вдохновил также Вольтера и энциклопедистов в их замечательном походе в защиту веротерпимости; но лишь только в XVIII в. пускались в область истории, немедленно начинались удивительно пустые выдумки!

Другая работа, столь же серьезная, как работа Лимборха, появилась только в XIX ст.; это знаменитая Histoire critique de l’Inquisition d’Espagne дона Хуана-Антония Льоренте, вышедшая сначала во французском переводе в Париже в 1817 г., а немного позднее (1822 г.) в испанском подлиннике. Льоренте, каноник примасской церкви в Толедо, был секретарем Инквизиции в Мадриде и изучил ее архивы. Когда 22 февраля 1812 г.¹⁰⁸ возмутившиеся кортесы Кадикса постановили уничтожить Инквизицию, все еще действовавшую в Испании¹⁰⁹, то Льоренте выпустил в свет в Мадриде (1812–1813 гг.) два тома не изданных документов, давших важные разоблачения. Это было только прологом к его большой истории, в которой он воспользовался до того времени не исследованными тайными архивами Инквизиции.

Дав в первых главах довольно смутный очерк истории возникновения и первого развития папской Инквизиции на Западе до конца XV в., автор переходит к своей главной задаче, к истории испанской Инквизиции с ее учреждения при Фердинанде и Изабелле до ее отмены в Кадиксе. Черпая полной рукой из богатых рукописных собраний, доступ к которым случайно был открыт ему, Льоренте мог написать работу, немного поспешную, но хорошо обоснованную, о которой можно сказать много дурного, но которая серьезно еще не была опровергнута. Его книга, переведенная на немецкий, голландский и английский языки, произвела огромное впечатление, не изгладившееся еще и до сих пор.

Знаменитый памфлет Жозефа де Местр – Lettres à un gentilhomme russe sur l’Iinquisition espagnole (Париж, 1822), несмотря на свой резкий и победоносный тон и па смелость, с которою он защищает костры в делах веры, не мог затмить книги Льоренте. Лучшим ответом, сделанным на нее католической наукой, является книга епископа фон-Гофеле, Der Cardinal Ximenez und die kirchlichen Zustӓnde Spaniens in 15 Jahrhundert (1851 г.). Нужно также упомянуть здесь о менее известном, но замечательном сочинении Родриго Historia verdadera de la Inquisicion (3 тома, Мадрид, 1876–1877 гг.)¹¹⁰.

Общая история происхождения и развития средневековой Инквизиции в различных странах Запада была вкратце, но строго научно, исследована Ганом в его Geschichte der Ketzer (3 т., Шгуттгарт, 1845–1850 гг.), а также в нескольких главах Histoire et doctrine de la sècte des Cathares ou Albigeois профессора богословского факультета в Страсбурге Шмидта (1849 г.), который был настоящим предшественником Ли; но его прекрасная работа осталась неизвестной большинству авторов, писавших об этом в том же столетии, таковы: пастор Вильям Гарис Рэль в своей History of the Inquisition from its establishment in the twelfth century to its extinction in the nineteenth (2 тома, Лондон и Нью-Йорк, 1874 г.) и немецкий журналист Фридолин Гофман в своей странной Geschichte der Inquisition (2 тома, Бонн, 1878 г.).

Тем не менее, приближалось время, когда история Инквизиции начала окончательно вступать в свой описательный и научный период. В разных странах Европы ученые начали решительно собирать и изучать без всякой предвзятой мысли акты инквизиторов, еще скрывавшиеся в архивах, а также буллы пап. Таким путем профессор В. Молль мог составить в Амстердаме в 1869 г. почти новую картину подавления ереси в Голландии в Средние века¹¹¹ 1). Десять лет спустя А. Дюверже доставил новые материалы для истории средневековой Инквизиции в Нидерландах¹¹². Знаменитый бельгийский архивариус Гашар еще 1848 г. положил основание совершенно новому изучению Инквизиции XVI в. в Нидерландах, разбирая богатые данные, заключающиеся в одной описи не изданных документов, сохранившихся в королевских архивах Брюсселя¹¹³; А. Эннэ прекрасно расследовал этот же вопрос в своей десятитомной Histoire du règne du Charles Quint en Belgique, вышедшей в Брюсселе в 1858 и 1860 гг., а амстердамский профессор Гоп Шеффер изложил в 1873 г. решительное переустройство нидерландской Инквизиции, произведенное Карлом V в начале реформации¹¹⁴. В 1877 г. лувенский профессор Эдм. Пульф рассмотрел этот же вопрос с католической точки зрения¹¹⁵. С своей стороны, пастор Д. Ленуар, Раленбек и профессор Лоншей в Брюсселе дополнили картину, изучая историю Инквизиции в Люттихе, бывшем независимым от собственно Нидерландов¹¹⁶.

Во Франции история Инквизиции изучалась не менее тщательно и не менее методично. Капоник Дуэ написал в 1879 г. книгу: Les Albigeоis, leurs origine et l’action de I’Eglise au XII siècle, а в 1886 г. он издал Practica Inquisitionis знаменитого инквизитора Бернара Ги. В то же время профессор тулузского университета Ш. Молинье в своей диссертации L’Inquisition dans le Midi de la France au XIII et au XIV siècles описал и разобрал почти неизвестные источники, сохранившиеся частью в подлинниках, частью в копиях в парижской Национальной библиотеке, в библиотеках Каркассона, Тулузы, Клермона и в архиве департамента Верхней Гаронны. Воспользовавшись сам частью этих не изданных документов, он представил нам словно живыми судей инквизиционного трибунала Каркассона (1250–1258 гг.), равно как инквизиционное судопроизводство и наказания, налагаемые ими. Тот же автор продолжал свои исследования относительно неизданных источников в своих Etudes sur quelques manuscrits des bibliothèques d’Italie, concernant l’Inquisition et les croyances hérétiques du XII au ХѴII siècle (Париж, 1887). Рано умерший молодой ученый, Жюльен Гаве, попытался дать целую картину в своей замечательной диссертации L’hérésie et le bras séculier au moyen-âge jusqu’au XIII siècle (1880), смело взяв почти нетронутый вопрос и с честью выйдя из его разрешения.

В Германии, где все остальные отрасли истории так прекрасно разработаны, не было проявлено интереса к истории Инквизиции. Много превосходных работ посвящено исследованию еретических сект и их учений, но деятельность Инквизиции не была еще предметом действительно систематического исследования¹¹⁷. О вальденцах мы имеем прекрасные работы Дикгофа, Герцога, Мюллера, Прегера, Гаупта и др. О Виклефе имеются классические работы Лехлера и Р. Буддензига, о тамплиерах – К. Шотмюллера, Прютца и Гмелина. О Гусе и сектах Чехии имеются глубокие исследования Лехлера, Готшика, Лозерта, Гефлера, Ф. фон Бецольда и В. Прегера, а также чешских историков Фр. Палацкого, А. Гиндели, Ярослава Голля и др. Но относительно истории собственно Инквизиции у немцев имеется очень мало, – лишь то, что они называют Vorarbeiten; несколько диссертаций, журнальных статей, академических заметок и несколько не изданных документов, опубликованных без плана и системы. Можно также упомянуть три исследования о первом немецком инквизиторе, Конраде Марбургском¹¹⁸.

Знаменитый каноник Деллингер в течение многих лет собирал всевозможные не изданные документы, касающиеся еретических сект; после его смерти боннский профессор Реущ издал их в двух интересных томах, которые окажут большие услуги будущим историкам немецкой Инквизиции¹¹⁹. В последние годы своей долгой ученой карьеры берлинский профессор В. Ваттенбах издал и объяснил документы, касающиеся подавления ереси в Германии¹²⁰. Наконец, Юлии Фиккер одновременно с Жюльеном Гаве издал ученую диссертацию о введении смертной казни за ересь на Западе¹²¹.

В Испании изучали исключительно свою ужасную национальную Инквизицию. Кроме указанной выше работы Родриго, стоит упомянуть о трехтомном труде Менендеса-и-Пелайо Heterodoxos Espanoles (Мадрид, 1880 г.) и о Procedimientos de la Inquisicion (2 тома, Мадрид, 1886 г.) Мелгареса Марина.

В Италии, как и в Германии, изучали скорее историю ереси, чем историю Инквизиции. Флорентийские профессора Эмилио Комба и Феличе Токко известны своими исследованиями о вальденцах и еретиках итальянского средневековья. Выдающийся историк Паскаль Виллари занимался временем и идеями эпохи Савонаролы и Макиавелли. Но несправедливо будет обойти молчанием книгу Филиппо де Бони Inquisizione еi Calabro-Valdesi (Милан, 1864 г.), с которой связано сочинение Ломбарда, Jean-Louis Paschale et les martyrs de Calabre (Женева, 1881 г.). Оба эти труда основаны на не изданных источниках XVI в.

В Англии, которая не знала Инквизиции в строгом смысле этого слова, нет документов для ее изучения. Внимание ученых в ущерб Инквизиции поглощено там изучением ересей и религиозных смут.

В общем, историография Инквизиции около 1890 г. вышла в главных странах европейского образования на новую дорогу¹²². В разной степени и с большим или меньшим интересом добросовестные и хорошо подготовленные специалисты заняли место хулителей или слепых защитников. В то же время чувствовали, как много предстояло еще выполнить, чтобы прийти к результатам, отвечающим требованиям науки. Среди историков царствовало спасительное недоверие к поспешным и преждевременным выводам. В 1881 г. Молинье, выпуская в свет свой критический разбор известных и неизвестных источников истории Инквизиции на юге Франции, благоразумно и прозорливо заметил: «История не любит в настоящее время синтезов подобного рода, и мы думаем, что ее справедливое недоверие здесь уместнее, чем где-либо. Было бы лучше, как нам кажется, лишний раз применить более скромный метод, который она, в конце концов, предпочла, т.е. приступить к изданию отдельных монографий о различных трибуналах Инквизиции. Это было бы второю частью ряда работ, первою частью которых должно бы быть изучение источников, которое мы попытались сделать. Только тогда, быть может, когда будут устранены все препятствия, можно будет приступить к окончательной работе, трудность которой мы сейчас отметили». Что же касается общего труда, который будет озаглавлен «Историей Инквизиции», то автор, не задумываясь, назвал это «предприятием почти химерическими»¹²³.

Но в то время, когда Молинье писал эти строки, по ту сторону Атлантического океана один доблестный старик, Генрих-Чарльз Ли, в течение долгих лет собрал единственную библиотеку и богатую коллекцию не изданных документов по общей истории Инквизиции. Не отступая перед этой огромной задачей, он собрал все доступные книги и целую гору подлинных документов, присланных ему его корреспондентами в главных архивах Запада. В августе 1887 г. он окончил в Филадельфии три больших тома своей удивительной работы, вышедшей в свет в Нью-Йорке в 1888 г. под заглавием А History of the Inquisition of the Middle Ages. Автору было 63 года, и он мог посвящать ежедневно только несколько часов своим любимым занятиям, так как остальное время поглощали у него дела: до 1880 г. он управлял крупной книжной торговлей.

Когда пароходы привезли в Европу эту работу, и эти три больших тома очутились на рабочем столе историка, то всюду к ним отнеслись с недоверием, вполне понятным, в особенности в Германии, где этот предмет был мало разработан, и где только что осмеяли странную книгу Фридолина Гофмана. Но скоро сочинение американского историка прочли и оценили по достоинству. Одним из первых, пришедших в восторг от этой работы, был Молинье.

Недавно один немецкий критик, по-видимому, из числа наиболее знакомых с историей Инквизиции, дав очень благосклонный отзыв о других работах Ли, так отозвался о его «Истории Инквизиции в Средние века»: «Это центральный пункт всех его трудов. Чем более изучаешь деятельность этого замечательного человека, тем более растет чувство удивления к тому строго научному методу, которым отличаются все его работы». Реуш охарактеризовал книгу Ли «как наиболее обширную, наиболее глубокую и наиболее разработанную историю Инквизиции из всех, какими мы обладаем». Сжатый очерк одной из многочисленных частей этой работы привел ученого Гмелина к тому, что он вполне принял заключение Ли относительно тамплиеров¹²⁴. Такой же восторженный отзыв дают специалисты и всех других стран.

Кроме того, работа Ли возбудила деятельность европейских историков. После 1888 г. все ссылаются на Ли и все в разной степени пользовались им. Назовем здесь главные работы и не забудем прекрасных диссертаций и самого Ли по специальным вопросам испанской Инквизиции¹²⁵.

Прежде всего идут две книги, стоящие выше других: прекрасно разработанный юридический очерк пражского профессора Камилла Геннера об организации и компетенции инквизиционного суда¹²⁶ и прекрасная картина целого, нарисованная Л. Таноном, президентом кассационного суда в Париже, Histoire des Tribunaux de I’lnquisition en France. Добавим сюда 5-й том большой классической работы берлинского профессора Павла Гиншиуса, Das Kirchenrecht der Katholiken und Protestanten (Берл., 1895 г.), принявшего относительно Инквизиции взгляды и выводы Ли. Затем нужно упомянуть диссертации гиссенского библиотекаря Германа Гаупта¹²⁷, мюнстерского профессора Финке¹²⁸ и Шарля Генегюана¹²⁹. В Бельгии можно отметить издание исторического семинария, руководимого профессором лувенского католического университета каноником А. Коши¹³⁰, а также практические работы гентского университета¹³¹.

К этим исследованиям относятся также прекрасные работы мюнхенского профессора Зигмунда Рицлера¹³² и кельнского архивариуса Иос. Ганзена¹³³ относительно средневековых процессов о колдовстве. Кроме того, Иос. Ганзен приготовляет сборник документов, касающихся Инквизиции в Германии в роде Corpus Inquisitionis Neerlandicae. В Италии появились два прекрасных сочинения, основанных на архивных разысканиях: Origini е vicende de L’Inquisizione in Sicilia, написанное Ла Маниа, и Il santo officio della Inquisizione in Napoli Луиджи Амабиле (2 т., 1892 г.). В Португалии также появилась серьезная работа Da origem da Inquisicao em Portugal. В бывших испанских колониях Южной Америки дон Медина научно разработал историю Инквизиции в Чили и Лаплате¹³⁴.

В заключение мы можем сказать, что историография Инквизиции прошла сначала, в Средние века, хвалебную фазу, так как иначе не могли отзываться о ней инквизиторы и их единоверцы. С реформацией начинается период горячих полемических работ за и против. Historia Inquisitionis Лимборха с ее собранием тулузских приговоров, изданных in extenso, и Histoire critique de L’Inquisition d’Espagne Льоренте медленно предвещают новый период, период научного изучения документов, который особенно усиливается после 1880 г. и дает возможность составить, наконец, сочинения, беспартийные и прочно опирающиеся на доказательства; среди них первое место занимает работа Ли.

Но период нападок и апологий еще не окончился. Такова, например, классическая по числу читателей работа Cours d’apologétique chrétienne иезуита В. Девивье, выдержавшая до 1899 г. пятнадцать изданий, одобренная шестью кардиналами и тридцатью двумя архиепископами и епископами и переведенная на несколько языков. Автор защищает Инквизицию, основываясь почти на том же, что и Жозеф де Местр, у которого он заимствует многое; он чистосердечно собирает самые странные свидетельства; Бургоэн, посланник в Испании, не задумываясь говорит в своем Tableau de 1’Espagne moderne: «чтобы быть справедливым, я признаюсь, что на Инквизицию можно ссылаться в наше время как на образец правосудия»; и Девивье торжественно заключает: «Это потому, что инквизиторы были проникнуты тою истиною, что Феодосий Великий, Юстиниан, Карл Великий, Оттон Великий, Людовик XI, все князья и все цивилизованные народы, наказуя ересь и вероотступничество, не думали насиловать свободу совести». Таково еще учение, выдаваемое миллионам католиков на всех европейских языках за историческую и догматическую истину.

Но наука идет все вперед – своим медленным, но твердым шагом.

Поль Фредерик

Гент, 1900

История Инквизиции естественным образом делится на две части, из которых каждая может быть рассматриваема как вполне самостоятельная. Гранью между ними является реформация, за исключением Испании, где новая Инквизиция была установлена Фердинандом и Изабеллой. В настоящем труде я постарался дать беспристрастный очерк истории Инквизиции в первый период ее существования. Для второй части у меня уже собрано много материалов, и я рассчитываю в непродолжительном времени использовать их и дать полную историю Инквизиции¹³⁵.

На Инквизицию не следует смотреть как на нечто произвольно вымышленное и данное христианскому миру честолюбием или фанатизмом Церкви. Она скорее была порождена естественной и почти неизбежной эволюцией различных действующих сил XIII века.

Нельзя понять характера развития Инквизиции и ее проявления без внимательного предварительного изучения явлений, управлявших духовной жизнью людей той эпохи, когда вырабатывалась современная цивилизация. Поэтому мы сочли нужным коснуться почти всех духовных и умственных движений конца Средних веков и расследовать условия общественной жизни в известные моменты этого периода.

В начале моих исторических трудов я быстро пришел к убеждению, что самым верным основанием для нашего знакомства с данной эпохой истории является тщательное изучение ее юриспруденции, в которой одновременно отражаются и стремления людей, и те средства их удовлетворения, которые считались наиболее действительными. Вследствие этого я подробно изложил происхождение и развитие инквизиционного судопроизводства, так как, по моему мнению, только таким образом можно понять деятельность Святого Трибунала и влияние его на последующие поколения.

Мне казалось, что добытые таким путем результаты позволят осветить многие вопросы, до сего времени неправильно толкуемые. Если при этом я пришел к некоторым выводам, несогласным с общепринятыми, то я прошу читателя верить, что выводы эти основаны на тщательном изучении всех первоисточников, к которым я мог получить доступ.

Целью всякого исторического сочинения должно быть нравоучение, но, чтобы быть действительно полезным, оно должно само сложиться в уме читателя, а не быть ему навязано. Особенно это требуется от исторического очерка, трактующего о предмете, который вызывал самые горячие страсти и пробуждал последовательно то самые возвышенные, то самые низменные инстинкты.

В своем изложении я не старался давать нравоучения; но если я не представил событий так, что нравоучение само вытекает из них, то я заранее говорю, что не достиг своей цели.

В заключение мне остается принести искреннюю благодарность многочисленным друзьям и корреспондентам, которые помогли мне в собирании различных материалов, большая часть которых не издана, и на основании которых написана настоящая работа.

Прежде всего я должен с благодарностью почтить память истинного джентльмена, покойного Джоржа П. Марша, бывшего в течение многих лет представителем Соединенных Штатов при итальянском дворе. Я не имел счастья лично быть знаком с ним, но та радушная готовность, с которой он всегда помогал мне в моих розысках в Италии, заслуживает самой горячей признательности.

Особенно благодарен я профессору тулузского университета, Шарлю Молинье, за ту готовность, с которой он делился со мною своими поразительными сведениями по Инквизиции Лангедока.

В архивах Флоренции мне много помогали Френчис Филипп Наст, профессор Феличе Токко и доктор Джузеппе Папалеони; в архивах Неаполя – директор Миниери Риччьо и Леопольдо Овари; в архивах Венеции – Теодоро Тодерини и Бартоломео Чеккетти; в архивах Брюсселя мне много помог Шарль Раленбек. В Париже г. Л. Сандре на мой счет весьма тщательно сделал выписки из дорогих рукописных собраний, особенно Национальной библиотеки.

Будучи отделен тысячами миль от больших книгохранилищ Старого Света, я чрезвычайно нуждался в подобных сотрудниках; и я счастлив, что нашел себе деятельных и преданных делу сотрудников.

Если мне удастся окончить мою задачу, то я надеюсь выразить свою признательность еще многим другим ученым обоих полушарий, которым я обязан массою не изданных материалов, касающихся дальнейшей истории Святого Трибунала.

Филадельфия (Соединенные Штаты)