Глава 9. 1786–1792

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня⁴⁹⁴.

Святое Евангелие

Святость расцветает в пустыне и возрастает в треволнении, принося свои лучшие плоды в забвении, презираемая людьми, а величайшим благом, сотворенным ею, становится то, которое никто не видит и которое она стремится сокрыть даже от себя самой. Она живет смирением, воспитывается жертвами. И когда божественный Промысл не посылает ей испытаний, она трепещет и наводит их на себя сама, как будто трудности и невзгоды – это ее естественная движущая сила»⁴⁹⁵. Если бы в Церкви был такой святой, которому бы удалось избежать названного закона, мы были бы вправе сомне­ваться в его святости. Такова природа человека, взыскую­щего освящения. Чтобы стать достойным Царствия Не­бесного, он должен подвизаться на земле. Весьма знаме­нательно таинственное изречение Великого Павла: «Вы еще не до крови стали, подвизаясь против греха»⁴⁹⁶. Еще не означает, что этому надлежит произойти будь то на деле, будь то незримо, в глубине совести. Не напрасно был повешен на Древе Начальник и Совершитель веры⁴⁹⁷ нашей, но пострадал, оставив нам образ, чтобы мы последовали стопам Его⁴⁹⁸, как свидетельствует первый из апостолов, Петр.

С 1783 года, то есть тремя годами ранее описываемого нами времени, были напечатаны «Добротолюбие», «Евергетин» и книга «О постоянном Божественном Причаще­нии». Святогорцы узнали, хотя и непонятно какими путями, что над этими книгами потрудился Никодим Капсалиот⁴⁹⁹, и выражали ему свою благодарность за обретенную ими пользу.

Однако книжицу «О постоянном Божественном При­чащении» многие монахи приняли отнюдь не благосклонно, решив, что она нарушает чин церковный и содержит ерети­ческие учения! И по этой причине, и без того сохранявшееся недоброе отношение к колливадам привело со временем к возникновению нового соблазна, тем более что составите­лем книги был именно колливад. Конкретное обвинение было таково: якобы рассматриваемая книга, в противовес установившемуся обычаю, согласно которому монахи при­чащались три или четыре раза в год, а самые внимательные из них – самое большее, раз в сорок дней, учила, что христиане должны причащаться один раз, или два, или три в неделю. Разумеется, это обвинение указывало на глубо­чайшее незнание церковного учения и странные умозаклю­чения самих обвинителей. Отсюда можно понять, какую признательность должен испытывать православный народ по отношению к колливадам и лично к преподобному Никодиму, открывшему для них «многоценную жемчужи­ну», погребенную на дне мрачного неведения на целые столетия, учитывая, что названная книга многократно была переиздана.

Книжицу «О постоянном Божественном Причащении» прочел и некий монах, из числа тех, что придерживались упомянутого мрачного предубеждения. Совесть его была смущена, и он послал ее Великой Церкви Христовой, сопро­водив всевозможными словами осуждения. А патриарх Про­копий⁵⁰⁰, возмущенный содержанием книги и письмом монаха, соборно осудил и книгу, и святителя Макария Нотару, которого он ошибочно считал ее автором⁵⁰¹ (поскольку знал о тех усилиях, которые святитель Макарий приложил к ее изданию в Смирне), пригрозив отлучением также всякому верному, который дерзнул бы прочитать эту книгу.

Просвещенные святогорцы всеми силами боролись за то, чтобы несправедливое и противное канонам отлучение, про­возглашенное патриархом, было отменено, но тщетно. Оно было в силе до тех пор, пока на престол Константинополя не взошел Неофит 7⁵⁰² и не отменил неразумное осуждение, написав в связи с этим предполагаемому автору книги, святителю Макарию, письмо, из которого явствует, насколь­ко труд преподобного Никодима отвечает святым канонам и самому духу Церкви.

После оправдания Патриархатом колливадских воззре­ний на Таинство Божественного Причащения враги святого отца умолкли, не в силах более обвинять его в еретических измышлениях. Сатана проиграл борьбу за то, чтобы удер­жать верных от приобщения Животворящим Тайнам, и потому вложил в умы тех, кто покорился ему, новый лукавый помысл. Потерпев поражение в открытой борьбе, неблаго­дарной и небоголюбезной, они решились напасть исподтиш­ка, распустив клевету, будто преподобный Никодим не верует, что в каждой частице Святого Хлеба находится весь Христос, но полагает, что это лишь Его часть, и более того: будто он считает, что Тело и Кровь Христовы тленны, и именно по этой причине учит постоянному Божественному Причащению.

Если мы примем во внимание, что до вмешательства в спор Священного Кинота Святой Горы, провозгласившего преподобного Никодима «православнейшим и напитанным догматами Христовой Церкви...»⁵⁰³, должно пройти еще двадцать два года, то можно представить, какая поднялась буря на Афоне, сколько искушений обрушилось на святого отца и какое Иовово терпение и неисчерпаемое незлобие он проявил. Вот каковы святые! Столько лет на него нападали, клеветали, унижали, осмеивали страстные люди, а он молчал, ожидая исполнения неложного блаженства Господня: «Бла­женны вы, когда будут поносить вас... и всячески неправедно злословить за Меня», – и рыдал и молился за обижающих⁵⁰⁴, которых, как говорит Евфимий, он «предавал бездне забвения и милости Божией»⁵⁰⁵.

Вместе с вопросом о мнимом злочестии святого всколых­нулся и погрузившийся было в спячку спор о поминовении усопших. В те дни умер бывший патриарх Александрийский Матфей, оставив душеприказчиками епископа Халеба⁵⁰⁶ Ген­надия и ученого монаха Виссариона: оба были яростными гонителями колливадов. Когда настало время сороковин, упомянутые душеприказчики послали письменное приглаше­ние святому Макарию, в ту пору обретавшемуся на Афоне, принять участие в поминовении усопшего, которое назначили на воскресенье, в обители Кутлумуш. Это событие послужи­ло отправной точкой возобновления спора о поминовениях.

Святитель Макарий не только отказался участвовать в службе, но и весьма определенно ответил пригласившим его: «Чего ради вы предпочитаете совершать поминовение в вос­кресенье, оставив без внимания прочие дни недели и преступая запрещающие это постановления и уставы Церкви? Я помино­вений усопших по воскресеньям никогда не совершал и совер­шать не буду»⁵⁰⁷. После этого начались новые смуты и гонения.

Святой Никодим был мужем церковным, глубоким знато­ком священных канонов и преданий, ему, как никому другому, было известно подлинное их значение, и к тому же он обладал ясным осознанием своей ответственности – как верного чада и как учителя Церкви. Именно это, несмотря на его кроткий характер и любовь ко всякому единоверцу, привело его к неизбежным столкновениям с теми, кто нарушал святые кано­ны или презирал священные предания: он не трепетал даже перед иерархами и патриархами. Этим объясняется тот факт, что на протяжении всей его преподобной жизни на Святой Горе на него постоянно обрушивался гнев его противников, которые испытывали мало почтения к установленным Святым Духом церковным правилам. Он почил в Бозе с непобедимым пером в руке вместо оружия, и с сердцем, исполненным скорби о том, что люди нарушают божественные заповеди.

Святитель Макарий Коринфский, написав упомянутое послание, как замечает Афанасий Паросский в неопублико­ванной рукописи, которая, мы надеемся, наконец будет изда­на⁵⁰⁸, «тотчас удалился на остров Хиос, боясь, как бы не пришлось ему претерпеть какое-нибудь зло от этих скверноубийц. И там он получил письмо от его Святейшества (на престоле в ту пору был Прокопий), исполненное гнева, ярости

и угроз. Тогда и Макарий написал такой ответ: «Угрозы твои и устрашения не исправят дела, и я готов пострадать, если твое Святейшество решит подвергнуть меня отлучению»»⁵⁰⁹.

Несмотря на смуты и скорби, святой Никодим не отчаи­вался и не оставлял своего писательского труда. Он достиг единения с Богом, и если обращал внимание на окружавшую его злобу, то это лишь побуждало его плакать и молиться за своих братьев во Христе, претерпевающих такие страдания от общего врага. Он жил горячей любовью к Богу, и эта любовь отрывала его от всей твари. Такое возможно. «Бог и человек не могут быть отделены друг от друга. Некая внутренняя необходимость толкает их к взаимному сближе­нию, ибо они существуют один для Другого. Ведь Бог хочет быть Богом человека, а человек должен стать человеком Божьим. В Боге есть некое внутреннее устремление к человеку, которого Он избрал предметом Своей любви. А в человеке есть некое внутреннее стремление к Богу, для Которого он сотворен». Этим разрешаются все противоречия нашего существования, только в любви к Богу обретающего исполнение всех порывов сердца, успокоение души, доволь­ство ума. Подобную близость к Богу обретают все святые. И потому непрестанны их слезы и неизреченны стенания.

Палама, взойдя к крайнему пределу и стяжав осиянную богозрительными озарениями мысль, оставил Церкви мудрейшие свои богословские писания...

Никодим Святогорец

Как сообщает биограф святого Евфимий, дидаскал Афа­насий Паросский, пребывавший в то время в Фессалонике, и митрополит Илиопольский Леонтий попросили преподобного

Никодима заняться подготовкой к изданию неопубликованных сочинений святителя Григория Паламы. Никодиму нужен был лишь повод. Ведь Паламу он считал одним из самых вырази­тельных богословов исихазма, ради которого тот столько потрудился и столько претерпел в течении двадцати пяти лет, прошедших до соборного его оправдания. В своих трудах преподобный Никодим чаще, чем какого-либо иного Отца, с великим уважением и любовью, упоминает Паламу всякий раз, когда необходимо подтвердить какое-нибудь богословское мнение из области православной духовности, – о которой, как и о самом святителе Григории, будет весьма полезно сказать здесь несколько слов.

Божественный Палама сочетал обширную богословскую ученость с личным опытом восточной духовности, поскольку прожил долгие годы на Афоне – и в общежительных монастырях, и в безмолвии. И он разглядел в нападках на святогорских отцов, высказанных монахом из Калабрии Варлаамом, агностицизм, присущий латинской Церкви и теперь тщащийся опрокинуть основные догматические поло­жения православной мистики. И потому, в своем стремлении защитить Церковь, святитель Григорий оставил детальное рассмотрение мистических созерцаний исихазма и перенес спор непосредственно в догматическую сферу. Правота свя­того Григория была торжественно провозглашена на двух соборах, подтвердивших своим авторитетом смысл и значе­ние глубочайшей жизни во Христе.

Исихазм 14 столетия был простым, но весьма ярким выражением духовности Восточной Церкви, и потому именно исихастским учением Паламы Церковь руковод­ствуется, когда ей необходимо изложить основы своей высокой и таинственной жизни. Все, чем живет Церковь и что опознается в недрах ее как истина, находит свое ясное выражение на Афоне, в мистических натурах. Никакой модернизм, никакое нововведение, никакая прелесть здесь были невозможны. Просто находило свое новое выражение учение, имевшее прочную догматическую основу: что Хри­стос таинственно открывается любящим Его. Потому свя­той Григорий, мистическая натура и святое сердце, основы­ваясь на церковной догматике, для защиты совершенно православного мнения, подвергавшегося тогда нападкам, собрал все содержащееся в Писаниях учение о мистической жизни. Мы не погрешим против исторической истины, если скажем, что светило Фессалоники, Григорий, является для Востока тем, чем Фома Аквинский для Запада. И как тот систематизировал западное богословие в рамках ограниченной человеческой мысли, так и Палама, стоявший в свободе, которую даровал нам Христос⁵¹⁰, дал некий стройный божественный образ высокого мистического богословия хрис­тианского Востока, которое пребывало раньше разрозненным. Но он ни в коем случае не превратил богословие в «систему», ибо Дух не только дышит, где хочет⁵¹¹, но как хочет, в сердцах тех, кто следует правилу свободы⁵¹² и любви. Великий Григорий стал непобедимым апологетом мистического единения человека с Богом и православной духовности как таковой. Так он спас Церковь от гуманистических влияний, поскольку исихазм⁵¹³ возник главным образом как ответ право­славия на гуманистические течения на Западе.

Святой Никодим принялся за работу с большим рвением. Погружаясь в изучение богословских творений Паламы, он совершенно забывал о тех стрелах, которые метали в него человеческие страсти. Здесь, в Капсале, царили дух боже­ственного мира и ангельского жительства, безмолвие чувств, божественная любовь, наполнявшая сердце, и Господне сия­ние, просвещающее ум. Здесь не было места человеческому возмущению, всякого рода злобе и «князю мира сего».

О трудах святого над творениями Паламы мы узнаем от его друга, Стефана Скуртея, который сообщает следующее: «Блаженной памяти учитель Никодим Святогорец собрал писания святого Григория Паламы из библиотек Святой Горы и других частей Греции, с великим тщанием составил к ним комментарии по-эллински⁵¹⁴ и разделил их на три тома...». К несчастью, эти творения пропали, и их утрата была невосполнима. Рукописи были посланы для напечата­ния в венскую типографию братьев Маркиди Пулиу. Но в этой же типографии тогда были напечатаны революционные воззвания Ригаса Фереоса⁵¹⁵, и потому австрийские власти уничтожили типографию, а все, что в ней находилось, было расхищено. В числе прочего исчезли и рукописи святого Никодима.

Из писем, найденных нами во время работы в архивах Великой Лавры, мы узнаем, что сразу же по получении известия о пропаже писаний святителя Григория Паламы начались их поиски, в которых приняли участие влиятельные люди из Вены и Фессалоники, а также Иоаннис Каподистрия⁵¹⁶. Только в 1835 году была найдена часть этого собрания творений. Об этом сообщает Стефан Скуртей в письме своему брату. Стефан тогда находился в Венеции, где занимался заповеданным ему издани­ем оставшихся неопубликованными трудов преподобного Нико­дима. В названном письме на Афон он пишет следующее: «...я уже писал тебе о тех трудах, которые я подъял, чтобы отыскать сочинения Паламы, и вот сочинения божественного Паламы нашлись в Вене, у некоего Константина Визирулиса, однако это оказались не те, что посылал туда славный Никодим. А я, думая, что это те самые, постарался заполучить их в свои руки. Книга эта содержит беседы святого, нравственные и праздничные, числом до шестидесяти⁵¹⁷, житие Петра Афонского, послание Ксении монахине, Десятисловие Нового Завета, три главы о молитве⁵¹⁸, послание из Асии своей Церкви⁵¹⁹,150 богословских глав⁵²⁰, Синодальный Томос против Варлаама и Акиндина, Святогорский Томос и житие самого святого в начале книги по-эллински. Книга написана хорошо и орфографически правильно, готова к изданию и имеет предисловие, не эллинское⁵²¹... Я написал архимандриту господину Каллинику в Вену, чтобы он потрудился и по возможности отыскал творения святителя, посланные учителем Никодимом, как наиболее полные, снаб­женные ссылками и комментариями на трудные места, а также включающие в себя девять слов против Варлаама и указатели и разделенные на три тома...»⁵²².

Каковы же были творения, посланные в Австрию препо­добным Никодимом? И как могло произойти, что в Вене были найдены рукописи, также содержащие труды святителя Григория Паламы? Не были ли они теми самыми, отправлен­ными преподобным Никодимом, хотя в этом и сомневался Стефан Скуртей? Покойный Софроний Евстратиадис выка­зывает справедливое недоумение по поводу утверждения Стефана. «Достойно удивления, – пишет он, – как Стефан понял, что перед ним были не рукописи Никодима, в то время как содержание их целиком составляли труды Паламы? Как же эти труды оказались в руках Визирулиса и как Стефан, по прошествии почти сорока лет с момента отсылки собрания творений Паламы, мог узнать, что это не те некогда послан­ные рукописи, которых он, быть может, и не видел, а если и видел, то не мог все эти годы хранить в памяти их содержа­ние? Вероятно, обнаружены были не все труды Паламы, но то, что это была часть собрания, посланного в Вену для напечатания, не вызывает сомнений».

Во всяком случае, утрата творений любимого богослова опечалила Никодима настолько, что он, как мы увидим далее, не мог найти утешения в своей келье: он печалился не столько из-за того, что впустую пропали подъятые им труды, сколько из-за того, что, в первую очередь, богословы, а также клир, миряне и монашествующие братья лишились мистического богословия Паламы.

Сегодня⁵²³ православная богословская наука и греческий народ пребывают в глубочайшем неведении относительно богословия святителя Григория Паламы, что объясняется католическими влияниями и отсутствием православного опы­та. Поэтому современное богословие становится настолько размытым, что не в силах порой разглядеть различие правосла­вия и католицизма (мы здесь не говорим о протестантизме, поскольку его отпадение от истины так или иначе очевид­но). Этот факт подрывает основы Православной Церкви, что влечет за собой появление условий для проникновения заблуждений как в литургическую жизнь, так и в область православной духовности. Православная Греческая Цер­ковь обязана выдвинуть святого Григория Паламу в каче­стве самого замечательного выразителя своего учения. На­пример, римокатолицизм в последнее время заново выказал свое доверие философии и богословию Фомы Аквинского, который, как пишет патриарх Филофей Коккин⁵²⁴, «говорил от земли и чрева». Без святителя Григория Паламы многие темы, представляющие собой квинтэссенцию православно­го богословия, остались бы неосвещенными или были бы разрешены неверно.

Управляется всякий корабль кормилом. Книгой же сею – вся Церковь⁵²⁵.

Преподобный Никодим

Церковь была для преподобного Никодима той атмосферой, в которой он дышал духовной свободой. Лишь внутри ограды Православия бытие его обретало особый смысл, он осуществлял свою святую миссию, подчинялся Богу, служил своим братьям. Жизнь преподобного преисполнена глубокого почитания Цер­кви. Однако весьма важно было также и то, что он стремился воспитать почтение к авторитету Церкви в каждом верующем. Все его подвиги, которые часто приводили его к столкновени­ям с людьми, имели одну цель: защитить законы и установле­ния Церкви. В своей святой жизни он знал лишь два пути: путь православной духовности, который является концентрирован­ным выражением в русле продолжающегося Предания жизни святых Отцов, которым он ревностно подражал, и путь сохранения учений Церкви, запечатленных в канонах, над приведением которых в систему он столько потрудился.

Живительно, что Православная Церковь вплоть до 1800 г. не имела полного свода священных канонов⁵²⁶, которыми направляется ее мистический корабль. Таким сводом канонов, ради лучшего понимания их верным народом, переложенных на простой гречес­кий язык, согласованных между собой и снабженных многочислен­ными примечаниями, стал «Пидалион» преподобного Никодима.

Преподобный не только дал название, приличествующее Кораблю-Церкви. Он сам стал кормчим. Он взял бесформен­ную массу канонов, часто противоречивых и разнствующих грамматически и по содержанию, и объединил их, употребив свою боговдохновенную мудрость. Он установил свою экзеге­тическую систему, создав «симфонии», которыми может пользоваться и образованный, и неученый. А его примеча­ния, к написанию которых святого подвигла благодать Свято­го Духа, получили равное значение со связанными с ними канонами. Они стали их продолжением, и ныне никто так не внимает Раллису и Потлису⁵²⁷, как словам святого Никодима.

«Пидалион» – многоценное и вовеки неизменное досто­яние всех Православных Церквей. Инославные же видят в нем православный Кодекс права. Все священноначалие счи­тает примечания преподобного в «Пидалионе» равнозначны­ми тексту самих канонов. Православный мир изучает «Пида­лион» как сокровищницу самого подлинного церковного учения. Епископ Порфирий Успенский⁵²⁸ выражал глубочай­шую печаль и горькую досаду в адрес издателей сочинений святого Никодима, по поводу того, что он не «увидел среди подписчиков русских имен», как ему хотелось⁵²⁹. «Узкомыс­лящие люди, – говорит он, – не знали, что Никодим стал учителем всего православного мира, и что святая его душа радовалась о христианском преуспеянии других православ­ных народов»⁵³⁰. В России «Пидалион», вместе с коммента­риями святого, рассматривается как продолжение Священно­го Писания и выражение учения Вселенских Соборов.

«По окончании книги святого Григория Паламы, – пишет Евфимий, – пришел учитель отец Агапий из Морей, принес и новонапечатанную свою книгу правил. И, увидев нашу собственную рукопись, изъясненную покойным отцом Дионисием Пипериотом⁵³¹, согласился напечатать и ее»⁵³². Тогда преподобному Никодиму было 39 лет. Конечно, нам бывает трудно определить, какой именно период жизни писателя стал наиболее плодотворным, но с уверенностью можно сказать, что именно в эти годы святой трудился особенно напряженно. Работа по упорядочению священных канонов и разработке системы их истолкования, которая стала его личным изобретением, требовала особого внимания и, несомненно, уто­мила даже преподобного, подкрепляемого своей любовью к Церкви и получавшего силы от ее Зиждителя. Если бы мы не располагали свидетельствами Евфимия и Кирилла⁵³³, никто и никогда не заподозрил бы, что труд над «Пидалионом» целиком осуществил один преподобный Никодим, поскольку, как известно, среди его составителей упомянут также Агапий.

Но Агапий⁵³⁴, дидаскал известной школы в Димицане, стал просто помощником преподобного Никодима, и тот принял его по своему великому смирению, считая себя слишком плохим канонистом для того, чтобы приступить к таким высотам. Весь труд лег на самого святого, и потому он испытал такую скорбь, когда «Пидалион» был искажен Феодоритом⁵³⁵. Замечание его жизнеописателя: «Тотчас они собрали трех или четырех пере­писчиков в кириакон, и Агапий с Иерофеем заботились о книгах и пропитании»⁵³⁶, – не оставляет никакого сомнения в том, что именно святой Никодим был единственным автором «Пидалиона». Это также явствует и из следующих сообщений Евфимия: «Никодим же спустился в каливу старца Луки, потому что она была ближе (подразумевается, к обители Пантократора. – Примеч. м. Феоклита). И поистине чудом было видеть этого благословенного, который сидел на скамееч­ке, и вокруг него были книги, одни открытые, а другие закрытые, и с грифелем в правой руке он заглядывал то в одну, то в другую»⁵³⁷. И при этом из своего великого смирения преподобный решает при издании поставить имя Агапия прежде своего собственного. Так, в прологе и посвящении «Пидалиона» упоминается о «во Христе возлюбленной двои­це». Святому Никодиму было свойственно не только разде­лять с другими честь своих многочисленных трудов, но и всецело наделять ею другого. Те, кто занимается писательским трудом, обычно наслышаны о совсем ином, и потому могут оценить нравственное достоинство таких великих деяний. Если кто-то беспрестанно работает два-три года, созидает труды вечного значения, при помощи которых корабль Церкви спокойно совершает свой путь, и при этом сам не желает открыться, поскольку предпочитает оставаться известным од­ному Богу, – это означает, что такой человек «имеет Дух Божий». Преподобный Никодим с юных лет не имел привыч­ки выставлять напоказ свою личность. Он считал себя «извер­гом» и «немудрым», что свидетельствует о том, как полно жил он в Господе, если обладал силой скрывать плоды своих духовных трудов, тогда как сама природа понуждает нас выставлять их напоказ, пусть и с некоторой застенчивостью, – словно любимое наше дитя. Преподобный отец был по природе благороден и не желал осквернить божественный образ такой мелочностью. Глубина духа, отличавшая его с юного возраста, постоянное изучение богословской премудрости, наслаждение радостью жизни в Господе, осознание своей греховности, присущей всякому несовершенному человеческому естеству, созерцание неизреченного величия Божьего, горячая любовь ко Христу, пламенная любовь к своим братьям, – все это наполняло душу святого, которую непрестанно подстегивало смирение, самоукорение и плач во Христе. Неприступное для человеческого естества совершенство Бога, с одной стороны, и наша никчемность, с другой, которые его чистейший ум созерцал с редкой ясностью, всегда держали преподобного в границах добровольного уничижения. Эти истины из разума нисходили в его сердце, и он переставал видеть в них только слова, но реально жил ими, воспринимал их, как внутреннее переживание, как душевное чувство. И когда преподобный Никодим вручал «Пидалион» Церкви, лишенной его на протяжении восемнадцати веков⁵³⁸, когда приносил иерархам, духовникам, священникам и народу Божию священные каноны, изъясненные таким образом, что даже дитя было теперь в состоянии изучать законы и догматы своей Церкви, – он вовсе не считал, будто делает что-то значительное. Долг перед Церковью для него не имел границ, не исчерпывался исполне­нием той или иной задачи. Соединившись в его душе с устремленной к бескрайним пространствам любовью, этот долг сам стал беспредельным. Поэтому, когда святой в полной мере завершил свое предназначение на земле, оставив лучи духов­ного света грядущим векам, он не счел себя достойным применить к себе апостольское слово: «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил...»⁵³⁹. Напротив, он верил, что не принес в мир ничего, и испрашивал божественной милости, умирая, словно великий грешник, – он, великий Никодим, который был белее снега – истинный христианин...

До издания «Пидалиона» существовали составленные греческими клириками и мирянами рукописные Номоканоны, несовершенные и настолько искаженные, что толкования в них преподносились в качестве самих законов, и к тому же имелось немало несуразностей и прибавлений⁵⁴⁰. Сам препо­добный пишет: «Непереносимо нам было, возлюбленные, видеть во многом множестве у духовников «худые номоканонцы» рукописные, искаженные, ложно надписанные, с од­ними правилами вместо других и пояснениями толкователей вместо самих канонов, и что самое худшее, – сами эти толкования растленные, перетолкованные и учащие странно­му и ошибочному...»⁵⁴¹.

В святогорских библиотеках были найдены прекрасные рукописные Пандекты, которые содержали правила (кано­ны) Апостолов, Вселенских и Поместных Соборов и святых Отцов, а также толкования, из числа одобренных Церко­вью, – знаменитых канонистов Зонары, Вальсамона, Арис­тина, Кедрина, Властаря, Анонима, и других, менее извест­ных. Впрочем, огромный труд неутомимого не состоял из одного собирания священных канонов и их авторитетных толкований, но, как говорится в его прологе: «То, что у толкователей отсутствовало, мы восполнили, неясное прояс­нили, противоречивое исправили и избыточное отсекли...»⁵⁴².

Особенно талант преподобного писателя раскрылся в «симфониях»: именно они позволяют признать Никодима Святогорца, по общему мнению критиков, великим канони­стом. «Симфонии» предполагают остроту суждения, глубо­кое знание канонов и их истории и свободное припоминание всех их вместе, что помогало ясно представить их тожде­ство, различие друг от друга и соотношение. А в собствен­ных авторитетных толкованиях преподобного, помещенных в примечаниях, которые составляют почта половину из 750 страниц «Пидалиона», комментируются исторические случаи и нуж­ды Церкви, побудившие ее принять те или иные каноны, говорится о ересях и дается множество сведений, относящих­ся к догматам, управлению и благочинию Церкви, а также об императорских Новеллах, Дигестах, Институциях и т.п., что доказывает великую ученость святого мужа.

А ведь для преподобного, лишенного каких-либо библио­графий, словарей и пособий, единственной сокровищницей всякого знания была лишь его безграничная память. Как в одной личности самым гармоничным образом соединяются редчайшая память и светлое суждение с беспримерным трудолюбием, заставляющим вспомнить Златоуста и Ориге­на? Сегодня возможно составить «Патрологию» или книгу о священных канонах без всякого труда, затратив совсем немного времени благодаря готовым материалам. Но препо­добный отец был вынужден читать целые тома, чтобы отыскать единственное необходимое ему сведение. Но где преподобный Никодим произвел настоящий переворот в представлениях того времени, так это в области языка, написав «Пидалион» на димотике⁵⁴³ – ради простецов. В этом проявились широта его взглядов и стремление сделать каноны Церкви достоянием всех вер­ных, «мудрых и неразумных», которые смогли бы тем самым приобрести правое церковное сознание. Поэтому святой и стал «нарушителем порядка». Конечно, и тогда никто не спорил, что на новогреческом языке могут издаваться книги, но никак не «Пидалион», «ибо не должно каноническое право Церкви издавать в простом изложении, дабы священные каноны не стали известны простому народу», – как сказали, противясь одобрению «Пидалиона», бывший Константинопольский патриарх кир Герасим и бывший митрополит Ларисский Мелетий. К счастью, на Вселенском престоле был тогда старый друг преподобного – патриарх Неофит 7.

Завершив этот огромный труд, преподобный Никодим отнес его иеромонаху Агапию, чтобы тот, придя в Констан­тинополь, похлопотал об одобрении «Пидалиона» Великой Христовой Церковью. Но, как мы увидим далее, на пути к его одобрению, как бывает во всяком добром деле, подня­лись неожиданные злоключения, опечалившие «изнуряемо­го бедностью и, словно гигант, возвышающегося над незна­чительным нашим поколением»⁵⁴⁴ благородного Христова подвижника.

«Пидалион» на сегодняшний день издан уже шесть раз⁵⁴⁵, причем последнее издание было весьма тщательно выполнено афинским издательским домом Ал и Е. Пападимитриу⁵⁴⁶; известно также об одном издании на русском⁵⁴⁷ и, в последние годы, на английском языке.

В юг сеющии слезами Божественными, жнут класы радостию присноживотия⁵⁴⁸. Степенна

Евфимий повествует: когда святой Никодим получил от бывшего в ту пору в городе Фессалоника Нанна Кавтандзоглу, поддерживавшего торговые связи с венскими купца­ми, известие о том, что сочинения святителя Григория Паламы погибли, он столь глубоко опечалился, что тщетны­ми оказались великие его труды и Церковь лишилась учения святителя, что не мог больше оставаться в своей келлии. «Плача и рыдая»⁵⁴⁹, отправился он к своим люби­мым друзьям, колливадам Евфимиева братства, в надежде обрести утешение. Души, объятые пламенной любовью к ближним, воспринимают их радость или потерю как свои собственные. Пример апостола Павла достаточно вырази­телен для того, чтобы показать, какими бывают отношения духовного отца со своими чадами. Божественный Павел болезнует, пока в галатах не изобразится Христос⁵⁵⁰, ощущает непрестанное мучение в сердце своем⁵⁵¹ из-за единоплеменных ему евреев, воспламеняется⁵⁵², видя своих чад соблазняемыми, и немощствует⁵⁵³ ради их немощи, постоянно находясь с ними в духовном и душевном общении, и сам улавливает духовные и душевные волнения Церквей. Такова подлинная любовь в христианской жизни! И душа не найдет покоя, постоянно снедаемая желанием принести пользу ближнему, радоваться с радующимися и плакать с плачущими⁵⁵⁴, и простирает свои крыла, – иногда для того, чтобы возлететь к Божественному вместе со своими возлюбленными, а иногда, чтобы покрыть чада, как птица птенцов своих...⁵⁵⁵.

Плач и боль святого удостоверяют нас, что он не только обладал глубоким пониманием своей миссии, но и считал своими чадами всех православных, для которых трудился день и ночь. Для поистине великих мужей земная жизнь – это скорбь, беспокойство, забота и непрестанный плач. И как будто мука преподобного не достигла еще той меры, которую определил каждому Бог, радующийся доброму плачу Своих земных друзей, – пришла весть от иеромонаха Агапия, «что он устал ждать одобрения «Пидалиона» и что получил от патриаршего священнопроповедника Дорофея и иных одно лишь презрение. Он удаляется на Пелопоннес, и будь что будет с этой книгой».

После двухмесячного пребывания в каливе Евфимия, старцем которой тот стал после смерти Дамаскина, святой становится послушником⁵⁵⁶ Сильвестра, о котором мы уже имели случай говорить. У Сильвестра была калива в честь Святого Василия в той же местности Капсала. В этой каливе, которую мы посещали⁵⁵⁷, тремя столетиями ранее жил святой Феофил Мироточивый, друг и соработник святителя Нифон­та, патриарха Константинопольского. Святые мощи препо­добного Феофила были погребены его учениками под святым престолом церкви каливы. Не раз исходившее от святых мощей неизреченное благоухание наполняло каливу, приво­дя в умиление и духовное упоение находившихся там в тот час благоговейных посетителей.

Из каливы Святого Василия преподобный послал пись­мо патриарху Неофиту 7, где не вспоминал о дружбе, связывавшей их в годы учения в Смирне, однако просил, ради Церкви, позаботиться о скорейшем одобрении «Пида­лиона». Послание нашло отклик у патриарха, и тот поручил священнопроповеднику Дорофею проверить книгу и пред­ставить ее Церкви для одобрения, что и произошло. Затем Дорофей «попросил нас, – пишет Неофит 7, – отослать книгу пребывающему на Хиосе мудрейшему и ученейшему дидаскалу кир Афанасию Паросскому и там же обретающе­муся преосвященнейшему Макарию, бывшему Коринфско­му, и послав им книгу, мы и от них получили доброе свидетельство о ней». Затем патриарх прислал «Пидалион» святому Никодиму с тем, чтобы «за наш (т.е. патриарха. – Примеч. пер.) счет книга была переписана и исправлена, ибо мы имели намерение напечатать ее, опять-таки нашим иждивением. Но тем временем оставив Вселенский престол, мы лишились таковой душеполезной мзды: и потому преподобнейшие отцы афонские и многие другие из числа живущих за пределами Горы начали сбор пожертвований для издания книги...»⁵⁵⁸.

После того, как была собрана необходимая для издания «Пидалиона» сумма, книгу послали Феодориту, находив­шемуся тогда в Румынии для того, чтобы он отвез ее в Лейпциг и позаботился об издании, по просьбе святого Никодима.

Преподобный пробыл в каливе Святого Василия еще некоторое время, в течение которого написал «Благонравие» и исправил Похвалы Великой Субботы. Утомленный нескон­чаемыми аскетическими и писательскими трудами, преподоб­ный Никодим ощутил нужду в отдыхе и перешел в обитель Пантократора, лежащую примерно в часе пути от Капсалы, у моря, где и прожил около года. Однако любовь к безмолвию, которая стала для святого пустынника естественным состоя­нием души и духа, снова привела его в ту же местность. Он купил новую каливу, расположенную между каливой Евфи­мия, посвященной Святому Сергию, и каливой Святого Василия. Желая лучше представить себе обстоятельства жизни святого отца и поклониться в каливах на место, идеже стоясте нозе⁵⁵⁹ его, мы предприняли изучение местности Капсала. Некий монах, много лет уже живущий в упомянутой каливе, рассказал нам, что, как он слышал, по преданию, на том самом месте, где находится теперь алтарь храма, был очаг, у которого грелся зимой учитель. В те годы в келлии не было храма, почему Евфимий и не приводит ее имени, а только говорит, «что она на пути к Святому Василию». Позднее какие-то иноки устроили на месте очага небольшую церковь, посвященную Святому Николаю.

Преподобному Никодиму было тогда около сорока пяти лет, и он был еще полон творческих сил.

Погруженный в свои писания, в глубины духовной жиз­ни, в священные размышления, он в буквальном смысле слова забывал о телесной пище. Если верно то, что рассказы­вают, будто когда он писал, пришел к нему один пустынник и принес ему свежего хлеба, преподобный отрезал от него по братской любви кусочек и положил себе в рот, а когда тот пустынник после полудня снова пришел увидеться с ним, то нашел хлеб нетронутым, а кусочек неразжеванным в устах святого, – ясно, что он стал выше законов естества. Евфимий повествует, что «пищей его был иногда сваренный в воде рис, иногда же – вода с медом; а большую часть времени он питался маслинами и размоченными бобами»⁵⁶⁰.

Неприхотливость и добровольную бедность преподобно­го, а также его отрешенность от всего материального характе­ризует такой рассказ Евфимия: когда братство последнего звало Никодима на совместную трапезу в какой-нибудь праздничный день, он, если все молчали, «ел как голодный, каким он и был, если же его спрашивали о чем-то, начинал говорить, и за речью своей забывал голод, так что много раз покойный наш старец приказывал ему замолчать, дабы он мог поесть»⁵⁶¹.

Его уединенная жизнь в каливе была заполнена молитвой и писанием. Этот период стал для него одним из самых плодотворных с точки зрения писательских трудов. Но он настолько был утомлен аскетическими подвигами и писатель­скими занятиями, что в возрасте всего сорока восьми лет почувствовал истощение телесных сил и не раз говаривал собрату своему: «Изнемог я, старче Анание»⁵⁶². Но несмотря на это, благодать еще больше воспламеняла его героическое сердце, побуждая к новым трудам, за которые он брался с особым воодушевлением. В своей безмолвной каливе он исправил, освободив от вкравшихся туда ошибок, «Евхологий»⁵⁶³, написал второй «Ексомологитарий», составил толко­вание на 14 Посланий апостола Павла, на 7 Соборных посланий апостолов Петра, Иакова, Иоанна и Иуды. Он снабдил комментариями Псалтирь Евфимия Зигабена, Стихословие девяти песней библейских, названное им «Сад благодатный», и подготовил к изданию рукопись книги преподобного Варсануфия. Обо всех этих трудах мы будем говорить отдельно.

Преподобный Никодим никогда не оставался праздным, и по причине непрестанно пылавшей в душе его любви к назиданию ближнего, и во исполнение апостольского слова: «Ибо хорошо служившие приготовляют себе высшую степень и великое дерзновение в вере во Христа Иисуса»⁵⁶⁴. И действительно. «Ничто не делается человеком впустую, ни доброе, ни злое, и всякое нравственное деяние получает зримый результат: или более близкий и сокровен­ный, или более отдаленный. И добровольная жертва безвин­ного за виновного не пропадет даром». Поистине духовные люди хорошо знают, что условие жизни души – постоянное бодрствование и умное делание, выражением чего служит сугубая любовь: к Богу и к ближнему. И преподобный Никодим погружался с юности в эту бескрайнюю пучину, движимый чистотой своей души, без которой любовь не может стать подлинной и великой. Его душу можно уподо­бить златой кадильнице, в которой пылала его святая любовь в воню благоухания духовного.