Глава 4. 1775–1777

Пустынным непрестанное Божественное желание бывает, мира сущим суетнаго кроме¹⁴¹.

Степенна

Всякая душа остро нуждается в метафизическом мире, и эта нужда – словно воспоминание о некоей высо­чайшей красоте, желание высшего блага, желание абсолютной свободы и познания в Боге. И поскольку каждый несет в себе эти божественные семена, при­званные возвести его от биологического существова­ния к устроению души «по образу и по подобию», постольку всякий человек в какой-то мере – монах. Монах – это человек, желающий освобождения от своей земной скинии и переселения к жительству с Ангелами и созерцанию в Боге. Монах как цельная личность ощущает себя более живущим в себе и с Богом, чем как общественное живое существо, затерянное среди коллектива. Монах – это вопль из глубины, обращенный к Абсолютному, это пламенное желание восстановления падшего человеческого естества в древнем достоинстве чад свободы, утрату которого непрес­танно оплакивает человек. Монашество, в самом совершен­ном его проявлении, – это любовь к крайнему желанию, к Богу любви, радостного видения Которого монах жаждет, палимый нестерпимым сердечным пламенем. А в своей менее высокой форме – рыдание об обращении, обещание покая­ния и непрестанная жажда даруемого Богом помилования и восстановления в недрах Его любви. Все это, без каких-либо изъятий и дополнений, и составляет сущность монашества.

Отсюда становится ясным, что, коль скоро причины появле­ния монашества не исчезли, тем самым и основы, на которых оно зиждется, пребывают неизменными.

Христианский мир, бедствующий в миру под натиском различных пагубных воздействий, ощутил острую необходи­мость в обособлении, дабы сохранить свою чистоту и осуще­ствить свое стремление к подвигу покаяния и возвращения к Отцу. Именно эти две причины наполнили пустыни Востока и породили монашеский идеал. И невозможно подыскать иную причину, кроме названных. Оправданием бегства и отшельничества служат только покаяние и любовь.

Конечно, величаишим даром человеку является произве­дение на свет себе подобных, которых Бог усыновляет и признает Своими наследниками и сонаследниками Хрис­ту¹⁴² – в наследии, уготованном прежде сотворения мира. До преслушания¹⁴³ воспроизведение царственного создания и премудрого творения было бы сообразным его благород­ству, малым ним умаленному по сравнению с ангелами¹⁴⁴, но после падения надлежало – для смирения, а не для наказа­ния, – чтобы никакое живое существо не рождало чад своих с такими мучениями, болью, опасностями и страшным уничи­жением, как наша матерь нас. К тому же наше начало несет в себе и скверну греха, отчего мы и говорим: «...в беззакониих зачат есмь и во гресех роди мя мати моя»¹⁴⁵. В то же время, тайна сия велика есть и изначальный дар не отнят. Следуя повелению древних: «Дай природе другого взамен себя», человек является со-творцом человеческого рода и производит «великое в малом» – человека. Когда он плачет младенцем в колыбели, земля преклоняет колена и трогатель­но слушает его, говоря: «Плачет мой господин». Как два прародителя наших произвели на свет «миллионы» (это слово преподобного Никодима), так и теперь существует супружество. Но муж, пусть он порождает себе подобных, в какое-то мгновение решает освободиться от этой великой привилегии, оправдания и всечеловеческого долга, дабы стать монахом. И тогда это его желание получает одобрение от Бога и людей. Тотчас же отбрасываются прочь законы естества, и он оставляет родителей, давших ему бытие, братьев и сестер, и бежит законно, хотя и возглашает божественный Павел: «Если кто о своих не печется, тот хуже неверного и отрекся от веры»¹⁴⁶. Однако удивительно, что апостол Петр заботился о своей лежащей в горячке теще, в то время как всякий, кто оставит отца и мать, братьев и сестер ради монашества, получит во сто крат и наследует жизнь вечную¹⁴⁷. Пусть никто не называет монаха ни лишенным любви к родственникам, ни человеконенавистником, ни непатриотичным: это хула! Не бывает монаха, безразличного к единоплеменникам: такого мы сочли бы лишенным всяческой добродетели. Но он уходит в пустыню, чтобы оказаться ближе к Могущему спасти¹⁴⁸ и, молясь в каком-нибудь темном уголке своей келлии, вместе с Богом правит миром, по Апостолу¹⁴⁹, и помогает своим и всему своему народу любовью – самым действенным способом.

Святой Никодим Святогорец рассматривает тему мона­шества как проблему правильного выбора. И он весьма убедителен, когда ставит желающего избрать один из двух жизненных путей перед следующей дилеммой: «Представь себе, – пишет он, – что ты лежишь на своей кровати больной, и истекают последние предсмертные мгновения; что все уже приговорили тебя к смерти, и бежали от тебя – и врачи, и священники, и родственники, и у тебя больше нет надежды на жизнь. Итак, спроси тогда самого себя без лукавства, какой жизни возжелал бы ты в тот час, если бы тебе была дарована жизнь? И, конечно, если бы ты был в супружестве, ты сказал бы: Ах! лучше бы я не связывал себя узами брака, но жил святою жизнью монахов и творил многочисленные добродетели, чтобы умереть теперь более радостной смертью, в твердой надежде на спасение»¹⁵⁰.

Сам он, конечно, прежде чем принять свое решение, не предавался подобным разумным расчетам: его выбор был результатом глубокой любви ко Христу и к пустыннической жизни, в которой он обретал исполнение своих святых желаний. Не будем забывать, что преподобный писал приве­денные выше слова для младенцев (по духовному возрасту) и не открывал им все свое высокое богословие и опыт. Несом­ненно, ум преподобного Никодима был склонен к мистичес­кому созерцанию и жизни. Потому и учение его обращено главным образом к внутреннему миру души. Он старался упражнять, наставлять, очищать душу, дабы затем она смогла естественным образом творить благие христианские дела, подобно тому, как источник производит свою прозрачную воду. Как говорил блаженный Августин: «Стяжи красоту сердца и затем делай, что тебе заблагорассудится».

Поспешным и поверхностным выглядит мнение, характе­ризующее православное монашество как нигилизм. Напротив: опыт, простирающийся несколько далее простого наблюдения этого феномена, убеждает нас, что монашество есть утвержде­ние, возможно, превосходящее все прочие утверждения, и это утверждение с радостью и уверенностью обретает место в человеческом сердце. Разумеется, в нашем монашестве, в соответствии с его функцией практической философии, веду­щей к созерцанию, есть и отрицательные тенденции. Однако они вовсе не представляют собой отрицание истинной жизни и, как следствие, не являются отрицанием как таковым, посколь­ку составляют основу некоего напряженного стремления к обретению жизни. Но то, что характеризуется обычно в категориях отрицания, есть на самом деле отречение от мате­рии, которая вовсе не составляет жизнь в ее совокупности, но только ее часть, тень и, согласно платоновскому пониманию жизни, усвоенному в большей или меньшей степени православ­ным богословием, – образ и отражение жизни. Итак, право­славное монашество – как своеобразное проявление христиан­ства, как идея и установление – есть само христианство в своем самом мощном выражении и в наиболее полной мере сочетает в себе его высокие требования.

Если очищенная во Христе душа все сильнее стремится, подвигаемая воздыханиями неизреченными¹⁵¹ к своему Воз­любленному Христу, то становится понятным, почему необ­ходимо очищение: чтобы душа оправдала то, что составляет сущность ее сочетания с Женихом Христом. И потому православное монашество означает не что иное, как само признание ценности очищения как первой стадии в осуществ­лении идеала, состоящего в единении с Богом. И это не только приводит в неизреченное состояние мистической жиз­ни, то есть к глубочайшему опыту жизни во Христе, которая представляет собой высокое выражение божественности хри­стианства, но также уверенно ведет в ту сферу, где ум простирается по полю богословия. Следовательно, монаше­ство нашей Восточной Церкви, основанное на предваритель­ном нравственном очищении, с одной стороны, само делается

способным к опыту мистической жизни во Христе, а с другой – дарует «богатство богословия», согласно святому Диадоху, епископу Фотикийскому¹⁵², о чем подробнее пове­ствуется в нашей книге «Между небом и землей» и в статье «Святая Гора и ее место в Православии»¹⁵³.

...Гора эта избрана из всей земли, и Я определила, чтобы она стала подобающим пристанищем

для монашества.

Житие прп. Петра Афонского

Госпожа наша Богородица и Матерь Господа нашего Иисуса Христа, явившись первому насельнику Святой Горы святому Петру Афонскому в ту пору, когда его одолевали страшные скорби, дала ему «великие и радостные обетования», о которых возвещает божественный Григорий Палама в написанном им житии преподобного: «...есть в Европе Гора прекраснейшая и вместе с тем величайшая, обращенная к Ливии¹⁵⁴, далеко выдаю­щаяся в море; Гора эта избрана из всей земли, и Я определила, чтобы она стала подобающим пристанищем для монашества. И с этих пор она наречется Святою; и вместе с теми, кто борется на ней с общим врагом человеков, Я буду сражаться всю их жизнь; и во всем буду им непобедимым Соратником, труждающимся – Вождем, не труждающимся – Толкователем; Стражем, Вра­чом, Питателем, Подателем какой угодно пищи и исцеления – и той, что относится к телу, поддерживает его и пользует, и той, что дух восстанавливает и укрепляет, и не позволяет отпасть от доброго; и стану рядом с Сыном и Богом Моим, дабы [насель­ники Горы] добре разрешились от сей жизни, и буду испраши­вать у Него совершенного оставления их прегрешений».

Исторически подтверждается, что свое значение монашес­кого центра Гора приобретает в 9 веке. Однако предание и некоторые, правда, не всегда убедительные по своей достоверно­сти, свидетельства возводят существование иноческой жизни на Афоне ко второй половине 4 века. Но Святая Гора, возникшая в результате исторической необходимости, в процессе истории Православной Церкви формируется прежде всего в очищенных сердцах, горящих любовью ко Господу.

«Приступ любви», охватившей первородную Церковь, пре­ломление и причащение хлеба в веселии и простоте сердца¹⁵⁵, продажа имущества¹⁵⁶ и постоянное пребывание в молитве¹⁵⁷ – эти деяния святых верных еще младенчествующей Церк­ви Христовой были не только выражением действенности Евангелия, но и возвещали о достижимости для людей совер­шенства. И даже более того: предначертывали образ, которому в будущем последуют мириады православных христиан, возже­лавших беспопечительной и любомудренной иноческой жизни.

Снедающий сердце огнь любви ко Христу непреодолимо заставляет искать какого-то выхода. Но этот огнь «не любовеществен»¹⁵⁸: претворяемый в воду текущую¹⁵⁹, он зовет к Небесному Отцу. Отсюда рождается божественное желание риобщения страданиям Христовым¹⁶⁰. Благодаря этому свя­тому желанию и гонителям своим Церковь имеет облако свидетелей¹⁶¹. После трех веков кровавых борений Церкви Божии удостоились подобающего по их очевидным победам мира. Противники были сокрушены, но жертвенная любовь продолжала снедать сердца христиан. Жажда мученичества, проистекавшая из этой любви к Спасителю, искала удовлет­ворения, и потому христиане вдохновились новым видом мученичества: мирным и бескровным мученичеством совести. И тогда они взяли благое иго¹⁶² Христово и отправились в дальние страны, прочь от знойного мирского ветра, перенеся свой тайный Крест в безвестность пустынь Востока, Сирии, Малой Азии, Палестины и Египта. И это было неизреченное и величественное зрелище: отцы, матери, супруги, юноши, дети, которых весь мир не был достоин¹⁶³, оставили все и с молитвами и песнопениями шествовали, словно жаждущие олени на источники водные¹⁶⁴, путем пустынь, которые они обратили в города, поселившись в пещерах, и горах, и пропастях земли¹⁶⁵.

Молнии их добродетелей прорезали тьму вселенной и открыли христианскому миру путь совершенства, который они проторили в истории, – эти подчас простые и не наученные внешней премудрости люди... Их жизнь, приоб­ретшая устойчивый духовный характер благодаря правилам и образцам святого монашеского идеала, преобразовалась в священное установление, отвечающее на философские запро­сы и оспаривающее первенство в вопросах души и сердца.

Были созданы сотни монастырей, возникли скиты и в самых отдаленных местах воздвигнуты были келлии: прежние пус­тыни превратились в города. Из этого монашеского пчельни­ка вышли светила Церкви, просвещавшие мир, а порой и исправлявшие церковные уклонения. Урожай святости и премудрости во Христе, принесенный пустынями, стал явле­нием, подобного которому никогда и нигде не было видано, о чем свидетельствует аскетическая и мистическая письмен­ность, созданная до 8 века.

Но проходили годы, одни столетия сменялись другими, и вот начали появляться признаки охлаждения, приведшие постепенно к упадку, достигшему своего апогея около 8 века, когда стали разрушаться многолюдные монашес­кие братства. Фимиам молитв пустыни рассеивается, а свет, который целых четыре столетия озарял концы земли, остает­ся лишь в виде скорбного воспоминания, словно пепел былых костров. Дыхание смерти исходило теперь от некогда испол­ненных веяния божественной жизни мирных пустынь...

...Итак, мы в начале 9 века на Святой Горе. Отблески древнего сияния озаряют ее подобные волне очертания, и небесный ветер начинает дуть, колебля вершины ее густых чащ и проникая в новые сердца православных христиан Востока. С севера, и с востока, и с моря¹⁶⁶ множество разноплеменных людей, объединямых верою во Христа, постепенно заселяет безвестную и труднодоступную Гору – Афон. Этой Горе, гостеприимно принимающей неизвестных пришельцев, предстояло стать прекрасным, безмятежным и удобопроходимым местом – но лишь для тех, кого призвал сюда Отец Светов. Ибо Афон, вне всякого сомнения, для многих непроходим, негостеприимен, суров и непостижим, потому что он божествен и от него не исходит ничего земного – он говорит языком Вечного.

И вот на этой скалистой горе поселяется удивительный народ. Это – последние благочестивые остатки возрожден­ного монашества Юга. Это монашество переносит свой горячий дух в новое северное отечество, и Афон украшается гербом новой черноризной иноческой общины. С тех пор Афон превращается в духовный жертвенник, на который возлагаются чистые души, богоносные сердца и небесные умы. Так это почтенное место, озаренное изобильным нрав­ственным светом, явило свою глубочайшую сущность и предназначение, полученное им свыше: молиться, достигать очищения и святости и самыми разными способами оказы­вать помощь Церкви. Христианский Афон не затворяется эгоистически в своей скорлупе, не пребывает в не братолюбивом обособлении, но, прерывая свое священное молчание тогда, когда Православие находится в опасности, благовествуя обходит страны, веси и города, борясь за возобладание истины Христовой.

Упорядочение и систематизация монашеской жизни, произведенное святым Афанасием Афонским на основе правил Василия Великого¹⁶⁷, стало исторической вехой для Святой Горы, поскольку в этот период, когда не существо­вало ничего кроме разрозненных монастырей, Бог вложил в сердца благочестивых императоров Византии мысль о со­здании на Афоне нового монашеского центра. С этого времени отмечается неожиданный всплеск строительства монастырей, начиная с Великой Лавры св. Афанасия, возведенной на средства друга преподобного, императора Никифора 2 Фоки¹⁶⁸. Афон превращается в уникальный монастырский город православного мира. Постепенно боль­шая часть иноков, дотоле бродячих и бездомных, обретает кров под великолепными куполами впечатляющих построек византийской архитектуры, а суровый и неупорядоченный аскетизм, процветавший на вольном воздухе и в пещерах, быстро сменяется умеренностью и ровностью монастырского благочиния, следующего средним – царским путем. Дела­ние добродетели, это единственное занятие монахов, вско­ре подняло Афон на такую высоту, что императоры Византии стали ощущать некоторую гордость за «цар­ственнейшую и божественную Гору». «И не только хрис­тианские Цари, – писал Алексей 1 Комнин¹⁶⁹, – но и народы, живущие вокруг нас, вместе с нами почитают и вместе с нами радуются, видя ваше превышающее челове­ческую меру житие...»

Святая Гора – это чисто религиозное место, и ее миссия строго духовна в своем монашеском своеобразии. Чем больше мы идеализируем Афон, тем ближе к истине мы оказываемся. Если мы не признаем, что монашество для нас, православных, означает отречение от мира со всеми сопутствующими последствиями, для нас будет невозможно постичь черты этого прекрасного и святого идеала, занима­ющего первое место на лествице нравственных ценностей (при условии, что евангельское совершенство есть предел желаний христианской души).

Такова вкратце история, суть и миссия Святой Горы. Ее приношение Православию бесценно. И несмотря на то, что начала ее премирны¹⁷⁰, а устремления лежат в области метафи­зического, она не забывает о своем происхождении: пребывая выше этнических различий, ее насельники, тем не менее, не раз проливали свою кровь как за веру, так и на алтарь отечества. Афон претерпел страшные испытания, подвергался не раз нападениям со всех четырех стран света. И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры¹⁷¹, – с севера и с запада, – но он сохранился невредимым, потому что основан был на камне¹⁷² молитвы. Он видел славу, переживал уничижение, подвергался нападкам со стороны лже-благочестия, принимал раны от нечестия – и вот, он жив! Святая Гора вошла в вечность. Это явление уже не принадлежит безраздельно истории, не представляет собой некую эволюцию идей, не следует прогрессу. Это – незыблемая и уникальная истина, которую источает двойной источник видимого и невидимого, евангельской высоты и глубины человеческой природы, и она является в самом благородном и святом виде, как божественное требование и святое желание. Простой и скромный православ­ный монах, глубокий философ души и духа, освященный ум, истинный христианин, тщательно скрывает под своим аскети­ческим рубищем добродетель и драгоценную жемчужину¹⁷³, ускользая от человеческого любопытства, ибо добродетель любит скрываться. Сомнительно, найдется ли на земле какая-то другая жизнь благороднее, плодоноснее и динамичнее, чем та, которую проводит монах, постоянно предстоящий пред божественными вратами сверхъестественного и стучащий, дабы ему отворили¹⁷⁴.

Не угасающий в ничтожной по своей численности общи­не Святой Горы идеал и общая вера в Бога света и любви, исповедуемая пятью единоверными племенами¹⁷⁵, живущими в мире и любви¹⁷⁶, превращают святогорское монашество во всемирную общину, где нет ни раба, ни свободного, ни иудея, ни еллина, ни скифа, ни варвара, но все и во всем Христос¹⁷⁷. Эти элементы в сочетании с чистотой жизни позволяют назвать отрекшихся от мира монахов ангелами, пребывающими в молитвах, и священных созерцаниях, и в горячей любви к Богу и ближнему, крылья которой – крылья огня¹⁷⁸, огня росоносного и нелюбовещественного. Именно так святой Отец наш Никодим понял сущность Святой Горы, что явствует из всего его мистического и аскетического богословс­кого учения.

Коль возлюбленна селения Твоя, Господи Сил!

Желает и скончавается душа моя во дворы Господни...¹⁷⁹

Псалом Давидов

По совету Сильвестра досточтимый Николай пришел в лежа­щую на юго-западе Святой Горы священную обитель Святого Дионисия. Этот монастырь находится в пятидесяти метрах от моря, на утесе, возвышающемся на высоте примерно ста метров. Речь идет о постройке, принадлежащей к 14 в., когда императоры Византии особое внимание обращали на Святую Гору. Около 1375 года Монастырь был основан святым Дионисием Святогорцем, при поддержке и на средства трапезундского императо­ра Алексия 3 Комнина¹⁸⁰. В середине 16 в. на средства господаря Молдавского княжества Петра¹⁸¹ и господаря Валашского княжества Нягое¹⁸² он был возобновлен, распи­сан и расширен за счет постройки новых галерей. Фрески, о которых мы еще упомянем отдельно, были созданы извест­ным мастером критской школы Дзордзи. Это удивительное строение с четырьмя расположенными уступами галереями снизу кажется созданным орлами, а не людьми. Граждане небес, монахи, не могли найти более подходящего места для своих молитв и божественных воспарений, чем келлии обите­ли, почти висящей между небом и землей.

Этот монастырь, увитый карабкающимися ввысь вью­нами, то отражающийся в безмятежности моря, то увенчи­вающийся белой пеной ярящихся волн, с фоном из зелени всех оттенков, создаваемым вечнозелеными деревьями и высокими каштанами, а вышним покровом имеющий лазур­ное небо, – заставляет своего смиренного насельника, по­кинувшего мир, чувствовать, что он живет и движется в надземном пространстве. Мы не знаем, чем объяснить тот удивительный факт, что за шесть веков своего существова­ния Дионисиат явил одиннадцать святых и преподобному­чеников. Во всяком случае, несмотря на то, что в последнее время строгость аскезы ослабла, эта священная обитель, согласно всеобщему мнению, продолжает считаться «аске­тическим монастырем».

До 1806 года монастырь успел сменить киновиальный устав на особножительный, который обязан своим появлени­ем бесконтрольной жизни монахов после падения Византии и духовной тьме времен турецкого ига. Монастыри оказывали неоценимую службу народу и Церкви, сохраняя в своих библиотеках сокровища святоотеческого наследия, пробуж­дая религиозное и национальное самосознание народа. Прилагались усилия по просвещению не умевших читать и писать афонских монахов, преследовавшие двойную цель: во-пер­вых, сохранить монастыри, а во-вторых, подготовить иноков к миссионерской деятельности. Это было великим подвигом, и миссия Афона чутко реагировала на события эпохи. Одна­ко подлинное восточное святоотеческое монашество во вре­мена, когда задача выживания нации затмила все иные цели, почти полностью оскудело. Монахи стали просто «калогерами»¹⁸³, нашедшими приют в монастырях, – одни пришли туда ради более свободной духовной жизни, другие – спасаясь от турецкого ятагана, что, разумеется, вовсе не исключало доброго иноческого жития. В этих ковчегах спасения совер­шалось великое национальное и религиозное дело уже одним тем, что монахи хранили язык, национальную идентичность и православную веру. Но монашество Василия Великого, Ан­тония, Феодора Студита, Симеона Нового Богослова и Отцов-исихастов 14 века ушло. Воцарилось безнадежное невежество в отношении святоотеческих заветов, Священ­ных Преданий и Канонов, хотя монастыри продолжали оставаться нерушимыми бастионами антилатинского сопро­тивления, отражавшими нападки католического и протестан­тского Запада.

Именно в эту эпоху, в 1775 году, блаженный Николай прибыл на Святую Гору и пришел, как мы уже написали, в монастырь Дионисиат. Несмотря на то обстоятельство, что под напором веяния времени монастырь стал особножительным, его особножительность была умеренной и выражалась в основном в том, что отцы не собирались на общую трапезу, а принимали пищу в своих келлиях. Аскетический же характер обители не был утрачен. Впрочем, и совет кесарийца Сильве­стра, в какой именно обители поселиться Николаю, позволяет нам с достаточной долей уверенности предположить, что Дионисиат отличался своей добродетельностью в период всеобщего упадка, когда монастыри, словно звезды, ниспали с неба киновиального предания.

Николай прилепился к неким благоговейным старцам, указанным ему Сильвестром. В монастыре заметили, что юноша смышлен, мудр и добродетелен. Братия желали заполучить в свою среду столь редкого и просвещенного инока. «По прошествии нескольких дней он пришел и сюда, и мы познакомились. Дионисиатцы же, видя его преуспеяние, полюбили его и убеждали стать монахом», – пишет Евфи­мий¹⁸⁴ . Кажется, Николай еще не решил в ту пору, в какой обители окончательно поселиться и какой образ жизни из­брать: исихаста, скитника, келлиота или монастырского ино­ка. Поэтому, пользуясь гостеприимством обители, он, по совету святогорцев, встреченных им на Наксосе, пришел в Карею и навестил «колливадов» – иконописцев Скуртеев и каливу Евфимия, старец¹⁸⁵ которого, как мы увидим, постри­жет впоследствии Никодима в великую схиму.

Те, кто изучает жизнь преподобного Никодима, несом­ненно, заблуждаются, считая биографа святого, иеромона­ха Евфимия, одним из насельников келлии Скуртеев, находящейся выше Карей: в то время к ее братству принадлежали иеромонах Парфений, Стефан, Неофит и Киприан. А Евфимий пребывал в аскетической каливе, расположенной в пустынной Капсале, где жили старец Дамаскин, Анания и Киприан, резчики по дереву.

В уже упоминавшейся книге Афанасия Паросского гово­рится, что Парфений Скуртей был колливад. Его кости издавали неизреченное благоухание после их обретения: их лобызал святой Никодим за считанные часы до своего успения о Господе¹⁸⁶. Он не остался у Скуртеев или у Евфимия, возможно, потому что келлиотская жизнь требует почти постоянных занятий рукоделием, которое является для келлиотов единственным источником пропитания. Но и про­изошедший два года спустя уход преподобного из обители по призыву святого Макария, ради писательских трудов, дока­зывает, что он, подобно верному рабу евангельской притчи, именно написание книг для просвещения порабощенного народа считал тем способом, при помощи которого он сможет приумножить вверенный ему Господом талант¹⁸⁷.

В течение двух лет своего пребывания в Дионисиате Николай приобрел свой первый опыт монашеской жизни. Несомненно, на него произвели глубокое впечатление и монастырское окружение, и художественное богатство мно­гочисленных произведений искусства. Одно из самых заме­чательных изображений, связанных с аскетической темой, находится в большой трапезной монастыря, и оно настолько глубоко запечатлелось в душе святого, что он позднее напи­шет целую книгу, основанную на этом сюжете, назвав ее «Новая Лествица». Речь идет о величественной фреске «Лествица святого Иоанна», занимающей пространство сте­ны в пять метров по высоте и три – по ширине. «Лестви­ца» – это замечательное произведение, наглядно представ­ляющее содержание одноименной аскетической книги 7 в. Фреска принадлежит знаменитой критской школе, расцвет которой приходится на 16 столетие. Своим названием «Лествица» обязана расположенным в виде духовной лест­ницы тридцати подвижническим словам игумена монастыря на горе Синай святого Иоанна: лестница эта начинается с более воспитательных деятельных добродетелей, продолжа­ется более созерцательными и завершается так называемыми богословскими добродетелями – верою, надеждою и любо­вью.

Почти все монастыри Святой Горы, чьи росписи избежа­ли губительного пламени пожаров, обладают изображением этой Лествицы, поскольку оно наиболее наглядно выражает особенности нравственного и духовного иноческого подвига. Эти фрески, как хорошо известно исследователям византийс­кой и поствизантийской живописи, написаны по сырой шту­катурке краскою на основе порошка, полученного в результа­те перетирания камней неизвестного происхождения. Стено­пись и четыре столетия спустя сохраняется в отличном состоянии. Стоит потратить немного труда и дать читателю краткое описание этого изображения, поскольку оно тесно связано с духовным путем блаженного Николая. Итак, вот «Лествица».

Внизу справа видна обитель на горе Синай, священный храм, вне которого, но внутри кольца стен, опоясывающих монастырь, – святой игумен Иоанн с золотым нимбом, обращенный к теснящимся около него монахам. Строгий и в то же время ласковый, с белой волнистой бородой и несколь­ко нахмуренными бровями, как принято изображать аскетов, высокий ростом, одетый в каштанового цвета стихарь и темно-рыжий хитон, угловатые полы которых создают энер­гичную светотень – один из самых характерных художе­ственных приемов критской школы.

На святом кукуль, покрывающий по древнему обычаю голову, и длинная «схима» белого цвета, поверх которой спускается до колен крестообразно черный полиставрий¹⁸⁸, завершая монашеское облачение. Остальные изображенные на фреске монахи также одеты в подобные одежды, отличающие­ся от схимы игумена лишь по цвету. Все высокого, даже как бы утрированного роста, что свойственно экспрессионистской манере критской школы, равно как и ее наследнику – Домени­ко Теотокопули¹⁸⁹.

Лица монахов аскетичны и кротки, исполнены сдержан­ной печали. Разнообразие их выражений живо напоминает «Похороны графа Оргаса»¹⁹⁰. В их глубоко посаженных глазах сквозит тяжкий и драматичный опыт, находящий свое выражение, возможно, в простом, но всеобъемлющем увеща­нии Господа: «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата»¹⁹¹.

На фреске представлены монахи двух возрастов: старцы шестидесяти пяти – семидесяти лет и молодые, лет тридца­ти – тридцати пяти. Святой в левой руке держит свиток, а правой указывает монахам свою овеществленную духовную «Лествицу». На свитке большими буквами написано следую­щее: «Восходите, восходите, братие, полагая усердно вос­хождения в сердце вашем»¹⁹². У ног его на испещренной уступами скале (так изображают землю мастера критской школы) утверждена лестница с тридцатью ступенями, дохо­дящая до самого верха фрески, цвет ее – темно-желтый, и она отчетливо выделяется на черном фоне, по которому разбросаны золотые звезды. «Лествица» преломляется по­средине, разделяясь на две равные части, одна из которых, нижняя, имеет легкий наклон и удобна для восхождения, а другая совершенно отвесна и гораздо более неудобовосходи­ма. Проследим движение восходящих на «Лествицу» снизу монахов, как и борющихся с обеих сторон ее за души несчастных иноков благих и лукавых духов, понаблюдаем за этой духовной реальностью, которая, согласно апостолу Пав­лу, представляет собой зрелище для ангелов¹⁹³ и которая настолько глубоко отпечаталась в душе преподобного Нико­дима, о коем наш рассказ, что он живо помнил о ней и тридцать пять лет спустя.

Один из монахов, старец, без верхней одежды и с непокрытой головой – как и все, которых мы встретим, – возможно, символизируя тем самым, что те, кто подвизается духовно, должны отбросить все вещественное, – поставил левую ногу на первую ступень и, схватившись за лестницу, пытается другой ногой дотянуться до второй. Ангел Госпо­день справа прикасается к лестнице, его прекрасные крыла воздеты горе, одной рукой он легко поддерживает монаха за плечи, а десницею указывает ему, куда взойти. В лице прекрасного ангела живописуются любовь и забота об иноке.

На четвертой ступени другой монах явно оставляет попытки ступить на непосредственно следующую за ней. Его тело в борении простерто по лестнице. Рядом с ним ангел в красном одеянии на небольшом расстоянии от лестницы легко склоняется к монаху, и при этом правой рукой благо­словляет его, а левой побуждает продолжить восхождение.

Третий инок склонился к нам. Он восседает на десятой ступени. Усталость ясно читается в его облике. Ангел его, в удивительной оливково-зеленой одежде, в некотором беспо­койстве, кажется, пытается заставить его подняться.

На шестнадцатой ступени четвертый монах стремглав падает влево от лестницы под тяжестью небольшого мешоч­ка, полного монет, который висит у него на шее. Он летит прямо в зияющую пасть «Глубинного Змия», который в этот самый момент поглощает другого монаха, видны одни лишь его ноги. Возле падающего монаха надпись: «сребролюбец». Также и в отношении монаха, уже оказавшегося в пасти зверя, написана причина его падения: «сокровище сребро­любца», и представлено оно злообразным демоном, у колен которого висит ковчежец с монетами.

Змий – огромный зверь с чудовищною головою, увен­чанною маленькими рожками, и с выпученными глазами, горящими огнем – олицетворение ада, как это обыкновенно изображается и в других композициях. Его могучее тело свито кругами.

На той же ступени разворачивается драматическая схватка другого монаха, в борении схватившегося за левый край лестницы, в то время как один из бесов схватил его за длинные волосы (монах молод) и тащит его к зверю, в бездну. Другой монах, старец, на той же ступени, объятый страхом и трепетом от зрелища находящегося в опасности брата, отклоняется направо и ставит свою левую ногу на семнадцатую ступень, и ангел протягивает ему свою руку. Выражение лица ангела молодого инока отражает крити­ческое положение этого подвижника и крайнее беспокой­ство.

На двадцать первой ступени другой старец, обращен­ный к зрителю, кажется, пребывает в глубокой задумчивос­ти и боязни. Он крепко ухватился за лестницу, и видно, что его влекут с обеих сторон, словно идет некое перетягивание каната между его ангелом, приближающимся, дабы укре­пить его, и диаволом, бесстыдно ступившим на лестницу и явно склоняющим обуреваемого сомнениями монаха к со­гласию с ним.

На двадцать четвертой ступени падает под гнетом бесовс­кого воздействия старец-монах. На той же ступени монах помоложе в борении схватился за лестницу, в то время как бес, едва не оседлав его, пытается сбросить инока, с силою таща его за волосы. На лице монаха явно начертана боль, а сверхъесте­ственное напряжение выдает всю меру опасности.

Мы находимся уже у самого верхнего края «небошествен­ной Лествицы, возносящей на Небеса восходящих», как гласит надпись посреди фрески. На двадцать шестой ступени – старый монах. Он простирает руки дабы получить неувядае­мый венец от склонившегося с неба подвигоположника нрав­ственного подвига Господа Иисуса, Который держит этот венец Своей вседержительной десницей, а другую руку протя­гивает победителю. В старческом образе инока светится ра­дость совершенной победы, веселие горит в его взоре, устрем­ленном к его возлюбленному Христу, «желаний краю» и «неизреченной сладости зрящих лица Его доброту неизречен­ную»¹⁹⁴. Поэтому мы не ошибемся, если предположим, что он говорит: «Подвигом добрым я подвизался, течение совер­шил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды¹⁹⁵, егоже подаждь ми, Господи, ради многия Твоея любви и бесконечныя милости!» Ангел-хранитель прилагает последнее усилие, чтобы непорочной и святой привести вверен­ную ему душу, простирает руки свои к монаху, дабы принести жертву благоприятную Богу. В его простертых крылах – ликование победы, ангельский взор его светел. Если радость бывает на небесах об одном грешнике кающемся¹⁹⁶, то тем более о победившем. Сколько же огорчений претерпел боже­ственный ангел, сколько молился, и с какой любовью «бдел» над душою, за которую умер Господь¹⁹⁷!.. Плачущие очи некоего иного ангела, обращены к этой поучительнейшей картине, наглядно представляющей всю незримую драму чело­веческой души. Два ангела стоящие по обе стороны «Лестви­цы», поддерживают врата небесные, и между ними – пода­тель венцов Христос, восседающий на облаках...

У многих, может быть, доставало смелости начать уединенную жизнь, но немногие, вероятно, потрудились довершить ее, как должно¹⁹⁸.

Святитель Василий Великий

Итак, Николай начал крестоносную монашескую жизнь, в которой человек умерщвляет плоть со страстями и похотями¹⁹⁹. В монастыре он подвизался, чтобы обрести доброе свидетельство совести отвержением страстей и стяжа­нием евангельских добродетелей. Он соразмерно постится и очищает ум от помыслов. Непрестанно молится, чтобы очистить око ума, узреть красоту Господню, соединиться с Ним в любви своей святой души, став прекраснее, богаче и сильнее. Приемлет действия нетварного света в сердце своем и непрестанно рыдает о том, чтобы и самому ему насытиться благостью Божией, и братьям его во Христе приобщиться этой Царской Вечери.

В монастыре душа ежедневно празднует, в молитвах и гимнах, будь то в безмолвной келлии, молясь умом и неизре­ченно славословя, будь то во святом храме, вместе с другими братьями воссылая едиными устами и единым сердцем моле­ния к Богу, – моления, почерпнутые из богатейших сокро­вищниц литургического Предания Православия. Все это преображает душу и возносит ее к Божественному. Чувство единения душ в общежительной обители, нестяжание, духов­ная свобода от всего и добровольное жертвоприношение воли составляют среду этой премирной жизни.

В этом святом месте, в монастыре, душа возвышается, и все чувства следуют ее путем, ведущим в горняя... Евангель­ское обетование содержит в себе два возможных пути.

Различие людей по их духовному устроению неизбежно приво­дит к тому, что они следуют или одному, или другому. Первый – это узкий и скорбный путь, ведущий в жизнь. А второй: «иго Мое благо и бремя Мое легко»²⁰⁰. Этими двумя обетованиями подчеркивается существование двух человеческих устроений и двух путей. Первый свой­ственен человеку обремененному, рабу страстей, а второй – тому, кто достиг устроения святости, освободившись от ярма страстей и восприняв благость Господню. Однако монах, пребывающий под игом страстей, страждет, проходя узким и скорбным путем, пока не сбросит оскверненной одежды мерзких душевных страстей. И это – многолетний труд и тяжкий подвиг, стоящий многих кровей и потов. «Сие труд есть предо мною, дóндеже вниду во святило Божие», – говорит пророк Давид²⁰¹. Итак, в этом смысле, монах – это бескровное мученичество совести. Сердце сокрушенное и плачущее и молящееся с гласом крепким²⁰² – это сердце распятое. Все образы Страстей Господних предстают непрестанно в сердце монаха, кото­рый, подражая Господу, то спокойно входит в римскую преторию, то терпеливо сносит бичевание, то бывает остав­лен друзьями, то молчаливо принимает заушения, то распи­нается, добровольно простирая руки свои на кресте.

Все в христианстве неизбежно облечено в окровавлен­ную багряницу Господню. Ибо мы знаем, что и сама тварь стонет и болезнует вместе с нами...²⁰³ Монашество – стихия трагичности. Подвиг души, направленный на то, чтобы преодолеть самое себя при стремлениях ко греху, чтобы подчинить всякое помышление в послушание Хрис­ту²⁰⁴, и страшное противостояние началам и властям тьмы²⁰⁵ – вот что составляет божественную трагедию мона­ха. Невозможно представить себе монаха без смирения, а смирение без святости бессмысленно. Стоит быть монахом, чтобы жить в братстве, где для слова Божия нет уз²⁰⁶, ради некоего пития вкус которого совершенно неизвестен миру. Это питие – «уничижение»²⁰⁷.

Мы часто говорим об «уничижении». Однако как мало мы его понимаем, и еще меньше переживаем! Если бы случилось пережить «уничижение», со всеми разновидностя­ми этого бескровного мученичества, всем тем, кто говорит о нем, то у нас и среди зимних льдов расцвели бы цветы, а небеса все дни и ночи в течение всего года оглашались бы пением: «Слава в вышних Богу!» Считается, что Восточная Церковь вся освещена светом Воскресения, в то время как Западная чрезмерно акцентирует факт Распятия. Это верно. Но еще более верно, что, несмотря на это, нам невозможно представить себе лика святости без слез, а святые храмы наши украшены множеством крестов даже в самые радостот­ворные и светоносные пасхальные дни.

Когда преподобный возвратился от Скуртеев и Евфимия в обитель, монахи пожелали, чтобы он был причислен к их братству, и его просили стать монахом у них. По прошествии немногих месяцев с начала его киновиального жития, проэстосы²⁰⁸ постригли его в рясофор²⁰⁹. Речь идет о «малой схиме», которая в обычае в особножительных монастырях и келлиях, по причине того, что «великая схима», которую принимают в киновиях, в скитах и в пустыне признается более строгим правилом, требующим более суровой жизни. Между тем, «великая схима» на самом деле отличается лишь по богослу­жебному чину, сопровождающему пострижение, и по тому, что постригаемый берет на себя ясные и определенные обязательства, проистекающие из этого последования, а сущность схимы – одна и та же, так что и малосхимники, и великосхимники должны жить по одним и тем же уставам монашеского жития. «Малая схима», весьма употребитель­ная среди русских монахов, иногда воспринимается как уклонение от строгости монашеских обетов, но с таким ложным мнением позднее полемизировал сам преподобный Никодим.

Итак, Николая постригли в малую, святую и ангельскую схиму, он стал монахом и был назван Никодимом. Старцы, уважая его образование и кроткий нрав, дали ему послушание секретаря обители и определили чтецом в церковь. В монас­тыре он пробыл два года. В течение этого срока он не довольствовался одними только монашескими обязанностями и занятиями по службе. Одаренная натура, распаляемая жаждой знания и раздаяния его своим братьям, он часто трудился над изучением книг. В его распоряжении была богатейшая библиотека обители, в которой хранились руко­писи и на пергамене, и на бумаге, дотоле не изданные, с 7 по 17 вв., и преподобный Никодим стал самым подходя­щим человеком для этого места, способным пожать побелев­шие нивы²¹⁰, поскольку эта обитель была в ту пору девствен­ным агиологическим, агиографическим и литургическим му­зеем.

Мы и сегодня читаем на внутренней стороне обложки многих монастырских манускриптов следующие слова: «Прочитано мною, Никодимом с Наксоса». В бумажном кодексе 15 в., содержащем творения святого Дионисия Ареопагита, мы находим надпись: «Я прочитал эту священ­ную и исполненную таинственных учений Духа и прославлен­ную книгу, и получил немалую пользу – Никодим монах, с Наксоса». В другой рукописи, где помещено рассуждение о том, что Отец един есть Родитель и Изводитель²¹¹, он пишет: «Ия соглашаюсь с этим и убеждаю, что это так, тех, кто дерзает противоречить – смиренный Никодим».

Не исключено, что многие из этих книг он прочитал, когда обходил библиотеки святогорских монастырей, собирая материалы для своих трудов. Живя в монастыре, он соединил практику с теорией²¹². Согласно евангельской заповеди и православному Преданию, прежде следует самого себя сде­лать достойным проповедуемого учения, и лишь затем прини­маться за дело учительства, как гласит изречение Григория Богослова: «...просветиться, и потом просвещать...» Для духовных людей непростительно учить других, если они прежде на практике не познают того, чему учат. Ведь если учитель Евангелия на практике не усвоит теорию, его ждет немалая опасность. «Деяние – восхождение к созерца­нию»²¹³, согласно Григорию Богослову, ибо «созерцание нео­бузданно, очень может завести и на стремнины»²¹⁴.