Глава 1. 1749–1770

Только человек приветствует день своего рождения плачем и слезами, как бы предчувствуя ожидающие его несчастья.

Плиний

Приведенные в эпиграфе слова Плиния¹⁹ несомненно содержат некоторую долю истины, ибо напоминают, сколь несчастна нынешняя жизнь, особенно по сравне­нию с будущей божественной. Мы ощущаем это убо­жество нашей жизни несмотря на то, что человеческая природа была восстановлена из падшего ее состояния искупительным подвигом Господа. Однако во всеобъ­емлющей скорби философа слышен скорее отголосок фата­лизма стоической школы, согласно учению которой жизнь рассматривается сквозь призму бедствий и страданий. Для человека же, живущего в лучезарном мире Церкви, направ­ляющей свое кормило к свету Воскресения Христова, для человека, благодатью Христовой восстановленного в пре­жнем своем достоинстве, младенческий плач звучит простым напоминанием о его трагическом падении.

Нам кажутся гораздо более созвучными духу нашей Восточной Церкви поэтические стихи, в которых сказано: «Когда плачет младенец, земля преклоняет колена, взволнованно слушая. Плачет ее господин». Особенно это справедливо по отношению к святым, младенческий плач которых претворяется в дивное предвосхищение божественной гармо­нии, благодаря их равноангельной жизни и пользе, приносимой ими человечеству. Ибо «как прекрасен человек, когда он человек»²⁰! Что же иное это «многоизмен­чивое и лукавнейшее существо»²¹, как не неоконченное и недовершенное воплощение, то есть вочеловечение Бога?

Преподобный Никодим, в изумлении предстоя несказанному величию сотворения человека Богом из ничего, позднее изречет безмерно глубокие и исполненные священного страха слова, которые приводят нас к любви ко Творцу, являя вместе с тем величие божественного происхождения человека:

«Помысли, – говорит он, – что Бог есть первое начало, от Которого всё, согласно Павлу. Где был ты всю бесконеч­ную вечность? Ты был погребен в бездне «ничто», без души, без тела, без какого-либо действия, без какого-либо достоин­ства, лишенный всего. Теперь предположим, что ты прежде веков был крупицею песка. Каким же должником стал ты Господу, превратившему тебя из этой песчинки в разумное творение, способное к приятию стольких благ!? И насколько большим должником ты стал пред Богом, Который не из песчинки, но из самого наиничтожнейшего «ничто» соделал тебя совершенным существом? Который воспользовался для твоей пользы Своей беспредельной силой и употребил ее, дабы преодолеть беспредельное расстояние между сущим и несу­щим, и таким образом сотворил тебя? И еще более того, Бог явил к тебе также и беспредельную любовь, избрав тебя из всех бесчисленных творений, хотя Он мог бы сделать так, чтобы они служили Ему и любили Его от всего сердца вместо тебя. Между тем, Бог устремил очи Свои на тебя, поставив твою пользу выше Своей чести, только чтобы облагодетельствовать тебя. Так что воззрел Он на тебя милостивым оком, и предпочел тебя всем векам, и сего ради благоволил в опреде­ленное время сотворить тебя единственным из всех прочих живых существ по образу Своему и подобию с таким тщанием и такою любовью, с какими не восхотел сотворить никого другого, кроме тебя – единственного в мире, о чем говорит и Псалмопевец: «Создавый на едине сердца их²²»²³.

Итак, святой, о жизни которого мы пишем, родился на одном из островов Кикладского архипелага – Наксосе, послужившем колыбелью духовного просвещения Греции. Он появился на свет в главном городе этого острова, Хоре, где добронравие и благочестие народа превосходило обычные мерки, а жизнь протекала в мире, простоте и любви.

Тяжелой для греческого народа была эпоха, в которую суждено было родиться Никодиму. Непроглядная тьма воца­рилась в сердцах и окутала греческие горизонты. Народ был порабощен владычеству врагов, и лишь Церковь едва выде­лялась на этом фоне... Ведь мы в буквальном смысле слова дошли до состояния, когда быхом подражнение и поругание сущим окрест нас²⁴. За грехи отцов наших мы претерпевали долгое и невыносимое пленение и переживали самые безна­дежные дни в нашей истории. Несмотря на довольно частые обращения в ислам и нередкие переходы в католицизм, вера народа в Бога отцов и Госпожу Владычицу, Пречистую Богородицу, была глубоко укоренена. Школы в Димицане, в Эпире, на Наксосе, на Святой Горе и в иных местах, а также знаменитые учителя нации и мученики Христовы сдержива­ли исламизацию и окатоличивание. Священномученик Косма Этолийский²⁵ своим свидетельством возгревал огонь в тех, в ком дух остыл, и наполнял жизнью иссохшие сердца. Посте­пенно рабы подготавливались к свержению своего тяжкого ярма. Близились времена окончания их скорбей. Однако надлежало, чтобы православный христианский народ не просто исповедовал свою религию, но и изучил бесценные сокровища Православия; чтобы он не только возлюбил свободу, но и научился своей святой вере, изучил Евангелие и святых Отцов, возжелал истины, вознесся к небу, взыскал и обрел своего Бога. Необходимо было великое дело всеобщего просвещения, а такое просвещение могло даровать только печатное слово. И тогда, в середине 18 столетия, в 1749 году, Церковь обрела преподобного Никодима.

Сколь необходимо было, чтобы святой Никодим явился именно в этот период истории, можно заключить из следую­щего характерного высказывания К. Сафаса²⁶: «Никодим по праву может быть причислен к ученейшим мужам своего времени, но он превосходит их всех своим беспредельным трудолюбием, а его многочисленные писания немало послу­жили укреплению Православия, принеся неисчислимую пользу нашему народу».

У нас нет подробных сведений о семье святого и ее происхождении, кроме того, что отца его звали Антоний, мать – Анастасия, фамилия же их была Калливурцис²⁷. Из списка тех, кто способствовал изданию «Еортодромия»²⁸, мы узнаем, что у преподобного Никодима был младший брат, Пиер. В «Еортодромии» издания 1836 г. Пиер Калливурцис занесен в список подписчиков как записавшийся на 20 экземпляров «родной брат славного Учителя», а Антоний Калливурцис записан как «племянник Учителя». Первый был врачом. Сведения, приводимые Евфимием²⁹, в биографи­ческом отношении чрезвычайно скудны. Но от недостатка биографических данных образ «великого святого, яркой звез­ды Православия, мудрого и духовного писателя, славы Святой Горы, Никодима Святогорца» не становится менее поразительным. Напротив, мы можем здесь применить к преподобному слова святителя Григория Нисского, сказан­ные им некогда о Григории Неокесарийском: «Итак, устранимся и мы от таких похвал, ни отечества не будем придавать ему похвалами, ни прародителей от похвальных слов приоб­ретать в союзники, зная, что никакая хвала не истинна, кроме той, которая свойственна восхваляемым»³⁰.

Во всяком случае, мы знаем, что родители его были люди благочестивые, ибо, если начаток свят, то и целое; и если корень свят, то и ветви³¹. Ребенок во святом Крещении получил православное христианское имя Николай, возможно, в предзнаменование его будущего приношения собратьям, почему впоследствии ему будет сказано: «Побеж­даешь ты, Никодиме, народ писателей...»³². И маленький Николай, сияя дарами Святого Духа, вскармливался в уче­нии и наставлении Господнем³³, возрастая и укрепляясь душою и телом, под всевидящим оком Божественного Про­мысла. Какой отец не наказует чад своих?³⁴ Только человек получил от Бога привилегию: работать в согласии с Божественными определениями, хотя бы он и понимал лишь малую часть Божественных советов и мало делал. Но будем хвалиться о Господе, ибо мы соработники у Бога³⁵, от которых зависит путь истории человечества. Это – великая честь!

Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго вси.³⁶

Псалом Давидов

Николай принадлежал к тем необычным натурам, наде­ленным особыми духовными дарованиями, которые мы

встречаем в каждую эпоху. Немногим даются острый ум, любовь к учению, память. Эти качества при правильном использовании способствовали превращению Николая в учи­теля Церкви под действием просветляющей и одухотворяю­щей благодати Всесвятого Духа. И Николай Калливурцис, еще слишком маленький, чтобы начать учение, но уже снедаемый ранним желанием «знать», жадно слушал у две­рей училища уроки священной истории и древнегреческого языка. Ученики дивились, когда на его вопрос: «О чем говорил учитель сегодня?» – они не могли хорошо ответить по забывчивости, а он пересказывал в подробностях услы­шанный урок. Так продолжалось до тех пор, пока приходской священник, плененный необычайным умом ребенка, не за­нялся его начальным обучением, подобно тому, как раввин Гамалиил³⁷ у ног своих воспитывал великого апостола Павла.

Дитя же отличалось редким благочестием и одареннос­тью. Священник, удивляясь столь раннему развитию своего ученика, стал позволять ему прислуживать в церкви, в том числе на Божественной литургии. Двенадцатилетний Ни­колай, подававший большие надежды, поступает в школу на Наксосе, где обучается и внешней³⁸, и христианской науке, которая исправляет нравы. Пред растленными сердечными стремлениями даже прекраснейшие и обширнейшие знания бессильны: ведь чем больше раскрываются духовные спо­собности человека, тем явственнее обнаруживается растле­ние его сердца. Все наши святые Отцы согласны в том, что «лучше и полезнее для некоторых оставаться малоучеными и в любви пребывать близ Бога, чем представляться много­учеными и опытными – и оказаться хулителями своего Владыки»³⁹.

Учителем Николая был мудрый архимандрит Хрисанф Ексохорит, брат равноапостольного священномученика Космы Этолийского. Школа Наксоса была основана тщанием ученых архиереев Афанасия, Иоасафа и других. В 1770 г. ее преобразо­вали, а в 1781 г. перенесли в монастырь Святого Георгия, где она находилась вплоть до 1821 г. Начальствовал школой Хрисанф Этолийский. Он преподавал там до самой своей кончины, последовавшей в 1785 г.

Душа Николая впитывала все то лучшее и высокое, что есть в классическом образовании, «подобно тому, как пчела садится на все растения и от каждого берет полезное»⁴⁰. А из божествен­ного источника, непрестанно источающего потоки благодати, он пил воду благочестия, учась мудрствовать в согласии с заповедя­ми, священными догматами и всем адамантовым Православием. Святость и божественное знание, истекшие с Голгофы, душа Николая восприняла с великим благоговением, почему он и поражал учителей и соучеников премудростью и духом, с которыми говорил⁴¹ , вызывая уважение своей целомудренной мыслью, разумной молчаливостью и девством души, которое обнаруживала в его благочестивом облике стыдливость.

Николай сумел научиться главной премудрости, которая сопровождала все немалые для его возраста познания, – страху Божию. Он не просто познал его, но страх Божий сделался частью его боголюбивой души. Этот очищающий страх и любовь к Богу хранили Николая от опасностей, подстерегающих в детстве, от душевного развращения, кото­рое неизбежно приводит к тяжким последствиям. Невнима­тельное обучение, беседы злые, которые развращают добрые нравы⁴², само повреждение нашей природы, нередко толкающее ко злу, – все это зароняет в душу страстные семена, которые со временем, укрепившись, становятся по­зорными и трудноискореняемыми страстями и как бы второй природой. Тогда благодать угашается, покрываясь облаком злых дел. Злопамятство, гордость, гнев, лукавое похотение и все прочие виды сатанинских страстей кристаллизуются в несчастной душе. Три части души⁴³ помрачаются, человек становится вертепом разбойников⁴⁴ и с той поры изгнанный святым Крещением диавол властно восседает в такой окаян­ной душе, словно на троне.

С юных лет Николай сохранил свою девственную душу и редкую способность различать добро и зло, позволяющую пребывать неокрадываемым от лукавых помыслов и непре­лестно шествовать во свете божественных заповедей. По­стоянно противостоять действующему в нас противоборствующему закону⁴⁵ плоти, сохранить девство души, – для этого требуется помощь некой иной силы. «Для того, чтобы человек стал святым, необходимо посещение его Божественной благодатью. Сомневающийся в этом не име­ет представления, что такое святой и что – грешник, ибо необходимо, чтобы человек нес в себе это удивительное сочетание – величия и ничтожества, достоинства и немощи, надежды и обмана. И когда он склоняется к прелести и злу, только многими трудами и потами он может взойти на путь истины, праведности и счастья. Таков человек. Он – тайна для себя самого и безнадежнейшая загадка», – говорит Август Николаос⁴⁶.

Святой отец, пройдя всю лествицу добродетелей при помощи многообразного духовного подвига и опытно по­знав мучительные обманы диавола и нашего растленного естества, отличает от всего этого святое действие благодати: вот что он говорит в «Невидимой брани»⁴⁷: «Если неверие себе и упование на Бога, столь необходимые в нашей духовной брани, останутся в нас одни, то мы не только не получим победы, а напротив, низринемся в еще большее зло. Потому вместе с ними и при них надлежит нам вести и особого рода делания, или обучительные упражнения ду­ховные.

В числе упражнений сих на первом месте должны стоять упражнения ума и воли.

Ум надлежит избавить и хранить от неведения, столь ему враждебного, так как оно, омрачая его, не дает ему ведать истину – собственный его предмет и цель стремлений его. Для этого надо его упражнять, чтоб он был светел и чист, и мог хорошо различать, что требуется для нас, чтоб очистить душу от страстей и украсить ее добродетелями.

Такой светлости ума можем мы достигнуть двумя спосо­бами: первый, и более необходимый, есть молитва, которою надлежит умолять Духа Святого, да благоволит Он излить свет божественный в сердца наши, что, наверное, и сотворит Он, если воистину будем мы искать единого Бога, если искренно будем ревновать о том, чтоб во всем поступать по воле Его, и если в каждом деле будем охотно подчинять себя совету опытных духовных отцов наших и ничего не делать без вопрошения их.

Второй способ упражнения ума есть постоянное рассмат­ривание вещей и углубление в познание их, чтобы ясно видеть, какие из них хороши и какие худы; не так, как судит о них чувство и мир, но как судит правый разум и Дух Святый, или истинное слово богодухновенных Писаний, и духоносных Отцов и учителей Церкви. Ибо когда такое рассматривание и углубление будет правым и подобающим, то всеконечно оно даст нам ясно уразуметь, что мы должны от сердца ни во что вменять и почитать суетным и ложным все, что любит и чего всячески ищет слепой и развращенный мир... что смиренное самопознание должно предпочитать всем другим самым высоким познаниям; что победить и умертвить свои недобрые склонности и похотения, как бы они ни были незначительны, большей достойно похвалы, чем взятие многих крепостей, чем разбитие сильных полчищ, добре вооруженных, чем даже творение чудес и воскрешение мертвых»⁴⁸ (Невидимая брань. Гл. 7).

...Ты из детства знаешь Священные Писания, которые могут умудрить тебя во спасение...⁴⁹

Апостол Павел

Епископ острова Наксос, видя, какие надежды подает Николай, взял его под свое заступничество. Он становится ему отцом и покровителем и посылает для более углубленного обучения в знаменитую Евангельскую школу в Смирне, поручая его особой заботе известного своей добродетелью и мудростью Иерофея Вулисмы⁵⁰. В ту эпоху существовало два несовместимых с Православием религиозных течения, скло­нявшихся, соответственно, к протестантизму и католицизму. Это обстоятельство позволило Николаю как бы от противно­го, особо оценить сокровища Православия и стать впослед­ствии учителем и певцом Церкви, усвоившим все антилатинские аргументы, собранные со времен схизмы⁵¹ вплоть до 18 в. (факт, явствующий из написанных им позднее сочинений).

Николай учился в названной школе пять лет, вызывая восторг и удивление учителей и соучеников своей исключи­тельной памятью, просвещенным суждением и чистотою нравов. Вместе с Николаем в школе учились будущие Кон­стантинопольские патриархи Неофит 8 и Григорий 5⁵², а также другие выдающиеся мужи, многие из которых стали известными иерархами и лучшими людьми греческой нации. Один из соучеников Николая, называя его «невиданным чудом эпохи», пишет в своем послании: «Он знал наизусть все, что читал, не только философские, экономические, медицинские, астрономические и военные трактаты, но и все сочинения поэтов и историков, древних и новых, греческих и латинских, равно как и все писания святых Отцов. Ему было достаточно один единственный раз прочесть любую книгу, чтобы запомнить ее на всю жизнь». О безмерной памяти святого, которую он сохранял до последних дней, мы еще будем говорить.

Смирение, украшавшее Николая, его любовь к соучени­кам, его почтение к преподавателям – все это стало причиной его всеобщего обожания. И действительно, юноша, сочетавший сдержанность мысли с редкой премудростью, как внеш­ней, так и внутренней, был достоин любви. И даже гордых людей, от природы обуянных этой демонической страстью, непокорных и непослушных, смирение Николая покоряло, заставляло становиться сдержаннее. Характерно, что Нико­лаю, – по рассказу Евфимия, – не завидовали, поскольку он не превозносился своим духовным превосходством и не уязвлял честолюбия своих немощных собратьев, но, напро­тив, был снисходителен, всегда готов оказать помощь во всем, разъясняя и раскрывая то, что ученики недопоняли на уроках. Потому и зависть, «затрагивающая даже лучших», не обретала себе места в сердцах соучеников Николая, хотя обычно достаточно быть мудрым, чтобы тебя возненавидели: «Невозможно тому, кто печется о добродетели, не иметь множества врагов»⁵³. И это при том, что речь шла о юных и неискушенных в духовном делании. Они поверяли ему свое незнание, и он объяснял все с благодарным сердцем. Он не приберегал талант для себя самого, не злорадствовал по поводу немощи своих братьев. Подобные чувства и мысли свойственны мелким, нечистым и низким душам. А Николай с детства был добр и братолюбив до безумия. Весьма рано в его чистой душе родилось убеждение, что он принадлежит не себе самому, но всем. Этот премудрый юноша, конечно, читал у Апостола: Что ты имеешь, о человек, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?⁵⁴ Пребывая в рамках христианских догматов и нравственных принципов, он не мог мыслить эгоцентрически. Как показала вся его жизнь, он родился только для служе­ния. Мерилом своих мыслей и чувств он всегда полагал пользу ближнего. Подражая общему Отцу и Учителю, он приносил свою душу в жертву за своих друзей и братьев. Его нежное сердце, чистота его души, острота ума, горячность духа, – все было подчинено служению любви. Мы могли бы сказать об этом юноше то же, что святой ангел начертал на мраморной доске пятнадцатилетней мученицы Агафии⁵⁵. «Непорочный ум, добровольная жертва Богу и отечеству избавление»⁵⁶. Его внутренний свет и неотразимость его добродетели пленяли сердца собратьев – и действие есте­ственно противящейся добру злобы претворялось в любовь и уважение.

Полнота его познаний и в священных, и во внешних науках, исключительная одаренность и скромность нрава вскоре сделали Николая учителем и наставником, популяр­ным не только в среде соучеников, но и за пределами школы: его стали приглашать для проведения занятий в различных благородных домах Смирны.

Поведав эти сведения (их сообщает нам Евфимий, в свою очередь услышавший это от самого преподобного, а также, возможно, от посещавших Святую Гору соучеников Никодима), нам надлежит подумать и о тех трудах, которые подъял святой в годы своего учения. Вряд ли он располагал временем для развлечений; и вообще, не считал ли он развлечения потерей драгоценного времени? Николаю ведо­мо было лишь одно: поучение и непрестанное припадание к высшему Благу, к Источнику радости и мира. Бог был сладостным отдохновением сердца Николая и ненасытным веселием его духа. Без любви ко Господу он не помышлял ни о чем, не знал ничего. Учение было для Николая не самодов­леющим благом, а средством усвоения вечных благ, как увещевает юных святитель Василий Великий: «Мы полагаем, дети, что настоящая жизнь человеческая вовсе ничего не значит; совершенно не почитаем и не называем благом того, что доставляет нам совершенство в этой только жизни... но простираем надежды далее, и все делаем для приуготовления себе другой жизни. Поэтому, что к оной споспешествует нам, о том говорим, что должно любить сие и домогаться сего всеми силами, а что не переходит в оную, то – презирать, как ничего не стоящее»⁵⁷. А как мыслил и как жил в Боге святой Никодим, могут нам поведать прославившие его писания, составленные им со многими трудами и слезами ради душев­ной пользы единоверных братьев.

Несмотря на свой юный возраст, Николай демонстриро­вал рассудительность зрелого мужа, проводя жизнь в равно­весии между размышлениями и чувствами, неизменно уста­навливая распорядок ежедневных занятий. После чтения уроков и горячей и продолжительной молитвы, он ложился спать рано с тем, чтобы встать на заре с обновленными духовными и телесными силами. Достойно внимания, что жившие с ним в одной комнате два ученика почти всю ночь занимались; Николай же, просыпаясь, убеждал их пойти спать, чтобы их ум отдохнул, как он говорил, и легко схватывал знания, которые он сам усваивал с первого раза, подобно тому, как блаженный Августин сразу же постиг все десять категорий Аристотеля. Николай не осознавал своих редких умственных способностей, полагая, что и все прочие люди подобны ему.

Благодарные соученики стремились подменить Николая при исполнении различных обязанностей по пансиону с тем, чтобы он тем временем помог им приготовить уроки. Смирен­ный юноша принимал эти услуги не без возражений, ибо не считал себя достойным, чтобы ему служили другие, но предпочитал служить сам. После пятилетнего обучения в знаменитой школе, кроме общеобразовательных предметов, основ богословия и древнегреческого языка, Николай в совершенстве овладел латинским, итальянским и французс­ким⁵⁸. Его образование было настолько всесторонним и полным, что он мог бы, закончив свое обучение, подобно Оригену⁵⁹, возглавить школу в 21 год. Не будет преувеличе­нием применить к Николаю слова, сказанные Григорием Богословом о своем соратнике Василии Великом: «Какого рода наук не проходил он? Лучше же сказать: в каком роде наук не преуспел с избытком, как бы занимавшийся этой одной наукой? Так изучил он все, как другой не изучает одного предмета; каждую науку изучил он до такого совер­шенства, как бы не учился ничему другому»⁶⁰. А старец Иерофей⁶¹, зная о великой его добродетели и редкостном богословском и светском образовании, писал ему позднее: «Прииди, сын мой, хотя бы теперь, в старости моей, чтобы я оставил тебя по смерти моей учителем в школе, ибо нет у меня равного тебе в преуспеянии». Кажется, еще и в годы учебы он делал ему подобные предложения. Но Господь, предопре­деляющий еще до рождения путь каждого человека сообраз­но его произволению и мере веры, не захотел, чтобы такой светильник Церкви оставался под спудом школы, и послал его на Святую Гору – ярко светить ближним и дальним тем дивным светом, который подавала ему Божественная благо­дать. Ибо сомнительно, чтобы, лишенный безмолвия пусты­ни и обретаемого в аскетических подвигах совершенного очищения сердца, Николай стал тем, кем он стал. Потому мы должны признать, что аскеза, состоящая в непрестан­ных молитвах, постах, бдениях и божественном поучении⁶², подвигает душу на лучшее, расширяет и просвещает ум и привлекает изобильные осияния Святого Духа. Так и Нико­лаю, вне зависимости от его устремлений к пустынножи­тельству, чтобы стать великим, необходимо было подви­заться по примеру святых Отцов.

Кроме того, для Николая пустыня была идеальным местом, на которое он взирал издали со сладостной нос­тальгией, а обретя, беспрестанно наслаждался там любовью своего Господа, веруя, как он сам говорит в «Увещательном руководстве», что «лишиться всевожделенного оного и прекраснейшего созерцания солнцезрачного и всекрасного лика Иисусова – поистине хуже бесчисленных мучений». И уязвленный любовью в самое сердце Николай так завершает эту мысль: «Неужели же не превосходит всякое мучение лишение пресветлого и блаженнейшего лика Иису­сова, который будет крайнею целью всего наслаждения блаженных, ангелов и человеков; и который так воссияет во время Второго пришествия, что, подобно тому, как чувствен­ное солнце, подымаясь над горизонтом, затмевает свет всех звезд и делает их совершенно невидимыми; так и солнцезрач­ный лик Иисусов затмит тогда свет всех праведных, которые просияют как солнце, согласно обетованию Господню, и они сокроются, как звезды, и в сравнении с Ним будут не видны»⁶³.