Житие и деятельность иже во святых отца нашего Григория Синаита¹, описанные Каллистом, святейшим архиепископом Константинопольским²

См. также Патриарх Каллист Константинопольский в Православном календаре

Благослови, отче³.

1. Полезно и пригодно стремление удостаивать благих мужей прославлений и похвал, сплетать в честь их венки, воспевать и превозносить их преимущества, насколько повествовать об этом позволяют силы. Но мы видим, что при этих мирских и временных делах, соприкасающихся с веществом, и похвалы бывают подобны дыму: как пламя огня прекращается вместе с истреблением материала, так и похвалы при такого рода делах и почести за дела земные и весьма быстро преходящие уходят вместе с теми, кои суетно ими пользовались, и память их, по Писанию, погибает с шумом (Пс.9:7). А жизнь тех, кои жили по Богу и просияли в добродетели, не только, как мы знаем, приносит великую пользу слушателям похвал, которые, вследствие этого [слушания], переходят к подражанию угодившим Богу мужам и никоим образом не ослабевают в этом деле (ср. Откр.1:3), но и самим избравшим прославление [святых] бывают за это от них воздаяния и милости, щедрые отплаты и вознаграждения. Кроме того, и Бог, благоволя к ним, дарует широту мудрости совершающим такие восхваления.

2. Ведь похвала в честь святых обыкновенно восходит и относится к Самому Богу: «Прославляющия Мя, – говорит Господь, – прославлю» (1Цар.2:30). И вполне справедливо, как Владыка всяческих ясно это и указывает, говоря об апостолах: «Иже вас приемлет, Мене приемлет, и иже приемлет Мене, приемлет пославшего Мя» (Мф.10:40). Ибо прославления и похвалы в честь святых получают основное начало не от [чего-либо] земного и не от того, что не имеет [в себе] ничего постоянного и прочного, но от небесного и Божественного [основания], всегда пребывающего в одном и том же [неколебимом] положении (ср. Евр.12:27–28). Подобно тому, как кто-нибудь из богачей, желая построить дом, если предварительно не вскопает и не углубит и не заложит прочных оснований, положив вниз крепкие камни, – видит, что строитель трудится напрасно, потому что, когда дом разрушается, вместе с ним погибает и оное малое основание (ср. Мф.7:24–27), так ты мысли и о тех похвалах, которые высказываются с излишней откровенностью и тщеславием по поводу дел земных и к которым прибегают те, кои прославляют эти дела по примеру внешних мудрецов [мира сего], очаровывая и услаждая красотой и звучностью своей речи один только слух; вследствие этого и похвалы их обыкновенно теряют в глубинах забвения. А истинные памяти святых и создание оснований добродетели действительно получают свое начало от той несекомой скалы краеугольного камня, которая есть Христос (Еф.2:20).

3. Отсюда именно получил начало основание и (сей муж) истинно ныне прославляемый, представляющий блестящий предмет для настоящего нашего слова, божественный (разумею) во всем Григорий, – как это и покажет дальнейшая речь. И вот я, научившийся от него, т.е. состоявший при нем учеником, в течение непродолжительного времени живший вместе с ним и с радостью, как раб, восприявший дух его, желаю, для пользы читателей, рассказать обо всех великих его деяниях, которые видел собственными глазами, следуя по стопам его, и которые постарался собрать и услышать от истинных, приближенных нему учеников, усердных и добродетельных, с радостью о нем повествовавших. У меня было сильное желание и усовершенствоваться в достойном языке, на котором я намерен воздать должную дань похвалам. Кроме того, так как то, что делается по силе, приятно и Богу (ср. Лк.14:25–35), это может послужить похвалой и для учителя, который почтил правду от своей силы так, как никто другой (ср. Мф.3:15). Итак, следует нам начать речь, надеясь на помощь [Божию], по святым и благоугодным молитвам знаменитого мужа. При этом, сообразно с тем, чего можно достигнуть в отношении к живущим по Богу и лобзающим добродетель, – к служителям истины и строгим ревнителям Его установлений, – я опишу деяния мужа сего безыскусственно и представлю их как весьма приятное и душеполезное благоухание.

Но слово наше, направленное к повествованию о святом Григории, не ставит очень высоко его родину, – хотя он и имел отечеством по местному называемое (селение) Кукуль, которое находится в Азии, близ Клазомен⁴, имел родителей и братьев, пользовавшихся почестями и богатством, – так как это относится к земной жизни и нисколько не содействовало его [божественному] назначению, ибо он на небесах приобрел себе Отечество – блаженное и неразрушимое жилище. Посему, я думаю, что это нужно совсем оставить, а естественно и своевременно перейти к рассказу о другом, т. е. об ангельской его жизни, о самом высоком и почти бесплотном пребывании, о его деятельности, о трудах и подвигах ради Бога, ведь ничем иным, если нужно сказать правду, он и не жил, как только жизнью богоприятной и спасительной. Посему я и начинаю с того, где и он ревностно положил основание. Достойно внимания то, что за сим будет сказано.

4. Когда скиптром империи управлял царь, великий Палеолог, достойный Андроник⁵, совершилось судьбами божественными, по множеству всяких грехов, нападение народа безбожных агарян⁶: этот народ, совершив набег на Азию и воздвигнув своим варварским военным походом весьма суровое преследование, все там, увы, разграбил, поработил почти всех тамошних христиан и жестоко с ними поступил. Во время этого варварского набега были схвачены и взяты в плен божественный Григорий, его родители, а также и братья, и уведены далеко в одно местечко близ Лаодикии⁷. Там, по благоволению Бога, все совершающего и обращающего к лучшему, когда варвары немного смягчились к пленникам, они вошли в церковь лаодикийцев. Благочестивые и православные местные христиане, находившиеся в храме во время совершавшегося обычного псалмопения и славословия Богу, когда увидели, что пленники весьма стройно поют божественную песнь, – так как, действительно, они были опытны в пении, – с удовольствием и вместе с изумлением подивившись их мелодии, не пощадив ничего, – ни имущества, ни слова, – с готовностью освободили их из плена: этим способом Бог достойно вознаградил их за добродетель.

Потом божественный (Григорий) удалился на Кипр, где прожил небольшое время и явился весьма вожделенным для всех тамошних жителей за исключительность своей природы и склонность ко всему прекрасному. Кроме того, приятный и весьма радостный вид лица, обнаруживавший внутреннее состояние его божественной и непорочной души, преизбытком благоговения и благочестия всем внушил, вместе с уважением и почтением, и удивление к нему. Жители острова даже полагали, что и прибытие к ним сего мужа совершилось по Божественному промышлению, как со всей справедливостью весьма ясно и хорошо рассказал об этом Лев кипрянин, прибывший впоследствии с Кипра в Константинополь вследствие любви своей к общему образованию и к словесным учениям мудрости и знания, муж, проникнутый благоговением, возлюбивший уединение в девстве, по характеру совершенный любитель истины, украсивший себя мудрыми речами.

Когда преподобный и честный сей муж (Григорий) проводил такую жизнь на острове Кипр, Бог, с высоты взиравший на него и ведавший, сколь великую любовь и стремление к добродетели он питал в сердце, открывает ему некоего мужа инока, избравшего безмолвную отшельническую жизнь. И вот он с радостью приходит к нему, облекается от него в монашеские одежды.

Немного пожив вместе с ним и породнившись духовно, по примеру Боговидца Моисея, (преподобный Григорий) отправляется на Синайскую гору⁸, где и постригаются власы его главы. Вместе с лишением волос он отсекает и совлекает с себя телесные желания и движения и, освобожденный, доблестно выступает на божественный подвиг. В течение короткого промежутка времени он изумил всех почти невещественной и бесплотной жизнью, постом и бдением, непрерывным стоянием, всенощным и постоянным во всякое время псалмопением, а кроме того, и прошением к Богу и молитвой (Еф.6:18), как будто он спорил с тем, что носит невещественное начало в материальном теле. Всеми тамошними обитателями он с изумлением считался почти бесплотным. А в послушании, являющемся корнем и матерью [всех] добродетелей, и в смирении, приводящем к возвышению (ср. Мф.23:12), он достиг такого совершенства, что нам в подробностях совсем нелегко изобразить это в нашем писании, дабы не показалось людям более легкомысленным, будто мы говорим нечто до чрезвычайности несообразное. Тем не менее, я из-за этого не намерен совершенно замалчивать слово правды, а также то, чему я научился и что узнал от самого приближенного из его учеников и в особенности им любимого, следовавшего по стопам его и бывшего как бы отображением его добродетелей: я разумею святого отца Герасима. Этот блаженный муж, рассказывая, утверждал и удостоверял, что он, Григорий, неутомимо и со всяким прилежанием исполнял свое служение, которое охотно принял от настоятеля, помышляя, что Бог с высоты взирает на него, – и никогда не уклонялся от обычного братского [церковного] правила. Когда же наступал вечер, он, принесши игумену обычное покаяние и получив от него благословение, отправлялся в свою келию, запирал двери и, находясь в затворе, простирал к Богу руки, а прежде того (возносил горе) и свой ум и, всецело отрешившись от настоящего и приблизившись к Богу, близ пребывающему, со всем душевным расположением начинал [келейное] правило, совершая псалмопение Богу, – всю ночь молился в сердечном умилении и преклонял колена до тех пор, пока не прочитывал в полноте [все] псалмы Давида, а когда, вследствие этого, в душе водворялась радость, он наслаждался [божественным] веселием. Потом, когда в обычное время ударяли в било, он первый обретался стоящим пред вратами храма, причем старался и заботился, – как он и всегда в точности и неопустительно поступал, – чтобы не прежде выйти из храма, как будут совершены утренние славословия Богу. И действительно, первым вошедши в храм, он последним, по выходе всех, уходил из него. Пищей же для него служил небольшой хлебец и немного воды, так чтобы только можно было от этого жить: таким изнурением он желал и прежде кончины разрешить союз плотского естества⁹.

5. Но кто может достойно изобразить его служение, в течение трех или даже более лет, на послушании повара и пекаря, на которое он был назначен, а также необыкновенное смирение, которое он обнаружил в это время? Он никогда и в мыслях не имел, что служит людям, но – чину ангельскому, и считал место служения престолом и жертвенником Божиим. Кроме того, как бы воздавая должную дань оному великому Боговидцу Моисею, с которым в видении, а не в гаданиях беседовал Бог, он не отказался и от желания неоднократно подниматься к честной и священной вершине Синая и совершать благоговейное поклонение там, где чудесно исполнились великие оные знамения (Исх.3–4, 19–20, 24, 32–34). Священный этот муж имел и искусные в каллиграфии¹⁰ руки и весьма был предан чтению, как днем, так и ночью, трудолюбиво, как некая усердная пчела, собирая цветы Божественного Писания, разумею – Ветхого и Нового [Завета], и предаваясь размышлению [над оным], так что я и не знаю, изучил ли его так тщательно кто-либо другой: он, Григорий, всех тамошних обитателей превосходил и побеждал многознанием.

При таких обстоятельствах лукавому нельзя было оставаться спокойным, но, как враг и противник человеческого рода изначала, он возбуждает среди монахов страсть зависти и, как сеятель плевел, рассевает среди них немалое смятение и беспорядок. Узнав о зависти, ученик кротости и мира (Григорий) удалился из монастыря.

С собой он взял почтенного оного Герасима, прибывшего с острова Эврип¹¹, по происхождению же родственника тамошнего правителя Фаца. Он, Герасим, еще раньше оставил все изобилие богатства и величие славы, так как, по великому апостолу признал это как сор (Флп.3:8) для имеющего в будущем открыться праведникам богоявления и, взяв на рамена свои крест, сам прибыл на гору Синай. Здесь, узнав божественного Григория и изумившись преизбытку его добродетели, он сделался одним из его учеников, а потом, при содействии и помощи Божией, он был возведен на высшую ступень делания и созерцания, так что после него, Григория, сделался для прочих примером и образцом всех благ.

И вот отсюда они (Григорий и Герасим) отправились в Иерусалим для поклонения Животворящему Гробу [Господню] и, обошедши все тамошние святые места и поклонившись [там Богу], тотчас отплыли на остров Крит в некоторую местность, называемую Хорошие Пристани¹², где короткое время и оставались, вследствие морского волнения и бури.

Но преподобному было не свойственно проводить время напрасно или бесцельно, но, подобно тому, как олень в самую жаркую пору лета не перестает со всей поспешностью стремиться к источникам, дающим холодную, приятную для питья воду, или, лишившись подруги и сожительницы, не может совсем успокоиться; таким же образом преподобный оный и божественный муж тщательно исследовал тамошние места, со всем рвением стараясь найти какую-нибудь местность для своего пребывания, удобную для любезного уединения и совершенно свободную от мирского шума беспорядка. После весьма многого искания и обследования, они с большим трудом нашли некоторую пещеру, пригодную для своей цели, и с радостью в ней поселились. Но что же потом делает оный прекрасный деятель и поистине человек Божий, всецело живший для будущих упований? Он тотчас прилагает к усилиям усилия и к трудам труды и самым доблестным образом борется с самим собою. Пищей для него – однажды в день – служил небольшой кусок хлеба и немного воды, сколько нужно для того, чтобы жить, как уже об этом мы выше и сказали, а сверх того, согласно безусловно определенному [им для себя] уставу и закону, не было совершенно ничего, хотя бы и предстояло умереть от жажды. С удивлением и вместе изумлением можно было наблюдать у них (Григория и Герасима) напряженную, ангелоподобную ревность и прекраснейшее восхождение к Богу. Лица у них были бледные, вследствие худобы от крайнего воздержания, члены тела высохли, были истощены продолжительными трудами, лишены физической крепости и совершенно бессильны для ходьбы или совершения другого действия.

Кроме сказанного, блаженный всегда имел в душе своей и следующее желание: он старался найти руководителя в том, чего он не успел прочитать и узнать в книгах Божественного Писания, или чему он духовно не был научен кем-либо из духоносных и божественных отцов и учителей. Размышляя сам с собой, он представлял, что как он научен деланию, так будет научен в точности проходить и созерцание, то есть безмолвие и действенную молитву. Но когда он предавался таким размышлениям, Бог внушает свыше и Божественным знамением объявляет (о сем) некоему мужу, сиявшему различными видами добродетели и украшенному деланием и созерцанием¹³; имя ему было Арсений и он преимущественно пред прочими возлюбил безмолвие. Побуждаемый Божественным Духом, он со всей поспешностью отправляется в келью святого (Григория) и, постучавшись рукой в дверь, с радостью им был принят. Здесь, духовно приветствовав друг друга и высказав [взаимное] благорасположение, они вознесли обычную молитву Богу, по окончании которой они вместе сели. Потом оный созерцатель, муж маститой старости и [во всем] почтенный, как бы по какой божественной и священной книге начал вести беседу о хранении ума, об истинном трезвении и чистой молитве, о том, как посредством делания заповедей ум очищается, и таким образом, человек, так боголюбезно подвизавшийся в размышлении и аскезе, озаряясь светом, становится всецело световидным. Сказав еще и весьма многое другое об избравших жизнь по Боге и прекратив дальнейший ход речи, ведущий к этому, он на короткое время замолчал, а потом, обратившись со словом к Григорию, спросил: «А ты, чадо, каким занимаешься деланием, конечно, под руководством Бога, все устрояющего?» И вот он, начавши с начала, вкратце рассказывает обо всем относительно себя, т.е. об удалении от (мирской) жизни, о любви к уединению и о многих трудах и подвигах, совершить которые он избрал ради Христа, все остальное считая второстепенным. Блаженный Арсений, служивший орудием Духа и прекрасно знавший путь, который ведет на высоту добродетели, слегка улыбнувшись, сказал ему: «Чадо, все то, о чем ты рассказал, богоносными отцами и учителями нашими называется именно деланием, а никак не созерцанием». Услышав это, блаженный, бывший действительно, жилищем Духа, тотчас пал к ногам его, стал горячо просить, призывая и самое имя Божие, и умолял научить его, что есть молитва и безмолвие и хранение ума.

6. Конечно, оный божественный отец и человек Божий, воспользовавшись этой просьбой, как находкой, без всякого уклонения и промедления тотчас все ему рассказал и сообщил, не пропустив ничего из того, что он обильно воспринял, обогащенный благодатью. Он даже подробно рассказал, ничего не пропустив, и о том, что обыкновенно случается с вступившими на поприще добродетели и на подвиги ради нее, но подвергающимися нападению со стороны коварных и злых клеветников-демонов и со стороны людей порочных и завистливых, коими, как своим орудием, пользуется лукавый.

Когда Григорий услышал это от божественного мужа, он тотчас встал, вошел на судно и отправился на гору Афон. Здесь он посетил все местные монастыри, а также всех пребывавших в безмолвии, коих только нашел, и даже живших вдали и проводивших безмолвную жизнь в неприступных местах, словом – он полагал, что никого не должно оставить без внимания, всех нужно увидеть ради молитвы и благословения и воздать им духовное поклонение. Рассказывая (об этом посещении), оный божественный и знаменитый муж говорил, что видел многих людей, в высшей степени отличавшихся маститым возрастом, разумом и всяким достоинством нрава, которые все старание прилагали относительно делания, но, спрашиваемые относительно безмолвия, или хранения ума и созерцания, говорили, что и по имени не знают об этом.

7. Хорошо осмотрев и изучив для своей цели [всю Афонскую гору], Григорий с ревностью стал посещать скит, называемый Магула, который находился в виду честного монастыря Филофея¹⁴. Здесь он встретился с тремя монахами, имена которых – Исаия, Корнилий и Макарий. Он увидел, что они занимаются не только деланием, но отчасти (ἐπί μικρόν) и созерцанием. Здесь, много потрудившись и занявшись вместе со своими учениками трудами и работами, он старательно воздвиг келии для обитания. Себе же потом, в небольшом расстоянии отсюда построил исихастирий¹⁵, для уединенной беседы с одним только Богом¹⁶, положив, как говорит божественный Давид, в сердце своем восхождения к Богу (Пс.83:6), создавшему наедине сердца наши (Пс.32:15), и умилостивляя Бога [таковым] деланием (см. Приложение).

8. В таких обстоятельствах он вспомнил о почтенном и священнейшем оном муже, обитавшем на острове Крит, как сказано было об этом выше. Он опять стал внимательно обдумывать в своей душе то, что этот муж внушал о безмолвии и молитве и что он рассказывал о трезвении ума. И вот, весьма тщательно исследуя в своем уме его боголюбезные речи, собравши внутри себя все чувства, вполне сосредоточив в душе ум, приспособив его и укрепив его и, так сказать, все пригвоздив ко кресту Христову, он говорил: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешнаго», усердно молясь в душе страдающей и в сердце сокрушенном, с глубокими стенаниями и в духе умиления, умягчая почву земли горячими слезами, в изобилии исходившими из его глаз. Но что же затем? Господь не презрел его продолжительной молитвы. По великому среди пророков и царей Давиду, «сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс.50:19), но скоро внимает праведной молитве. Ибо он говорит: «Воззваша праведнии, и Господь услыша их» (Пс.33:18). И вот, воспламенившись в душе и сердце действием Всесвятого и Всесовершающего Духа и изменившись прекрасным и чудесным изменением, он увидел, что жилище его, сиянием Божественной благодати, было исполнено света. Исполнившись и сам неизреченной радости и веселия, но вместе с тем и тогда потоком проливая источники слез, уязвленный чувством Божественной любви, он говорил: «Сердце наше привлек еси, сердце привлек еси», и – «воня риз Твоих паче всех аромат» (Песн.4:9–10).

Поистине, на нем, посредством его дел, осуществилось определение [отцов]: «Делание есть восхождение к созерцанию». И вот, находясь как бы вне плоти и мира сего, он всецело был проникнут божественным стремлением и посему не переставал светить оным праведным светом, согласно священному слову, которое говорит: «Свет праведным всегда» (Притч.13:9).

На вопрос мой и соучеников этот вечной и блаженной памяти знаменитый муж, как особенно любивший истину и ценивший ее выше всего, говорил: «Совершающий в Духе восхождение к Богу как бы в некотором зеркале созерцает всю тварь световидною, «аще в теле, аще кроме тела, не вем», как говорит великий апостол (2Кор.12:2), пока какое-нибудь препятствие, возникшее в это время, не заставит прийти в себя». Однако, я совершенно просто и безыскусственно (обращался к нему с вопросами), всякий раз как видел, что он выходит из своей келии с радостным лицом, как бы улыбаясь и весело смотря на меня (конечно, все вы, кои его духа, знаете, что он с очень глубокой, от всей души любовью и расположением воспитывал, как самых желанных, и первых из своих духовных чад, и последних: подобным образом и меня, бывшего последним, этот знаменитый муж согревал, как вполне родного сына, оказывая мне самое искреннее благоволение и любовь). И вот мне, когда я однажды обратился к нему как любвеобильному отцу [с вопросом], (увидев) его выходящим с радостным взором из келии, он так ответил: «Душа, прилепившаяся к Богу, снедаемая любовью к Нему и просвещенная, блистательно превзошедшая всякую тварь, живущая выше видимого и всецело объятая стремлением к Богу, совершенно не может укрыться, как относительно ее Господь и заповедал, говоря: «Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе яве» (Мф.6:18), и опять: «Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваши добрые дела и прославят Отца вашего, Иже на небесех» (Мф.5:16). Расцветает сердце, изумевает ум, лицо становится радостным, согласно словам мудрого: «сердцу веселящуся, лицо цветет» (Притч.15:13)». Когда же я спросил: «Божественный отче, во имя самой правды, научи, как учитель, что есть душа и как она созерцается святыми?» – он, по обыкновению своему, совершенно кротко и тихо начавши речь, так ответил мне: «Возлюбленое мое чадо по духу, «вышших себе не ищи и крепльших себе не испытуй» (Сир.3:21); ведь относительно столь большой высоты ты обнаруживаешь детские представления, и посему не можешь пользоваться более твердой пищей, подобно тому как твердая пища неполезна и детям, еще нуждающимся в молоке». Когда же я бросился к прекрасным его ногам и крепко ухватился за них, еще горячее высказывая свою просьбу, он, склонившись на настойчивую и усердную мою мольбу, совершенно просто сказал: «Если кто не увидит воскресения своей души, тот и не в силах будет точно узнать, что есть душа разумная». Но когда я опять с дерзновением настаивал и, по обыкновению моему, с надлежащим благоговением и большим почтением спросил его: «Отче, открой мне, достиг ли ты в меру такого восхождения?» – он со всем смирением, с коим только можно говорить, ответил на это утвердительно. «Так, ради Господа, – сказал я, – в полноте научи и меня этому, так как это может принести немалую пользу моей душе». Божественная и для меня весьма почтенная душа, похвалив мое усердие, преподала мне такое наставление: «Душа, напряженно обращающая к уму свое внимание, посредством деятельной добродетели смиряет все страсти и делает их подчиненными и порабощенными себе; тогда естественные добродетели, как тени за телами, следуют за нею, близко окружая, сопровождают ее и даже как бы руководят в восхождении на духовную лествицу и научают тому, что выше естества. Когда же, по благодати Христовой, от духовного осияния ум становится просвещенным, он блестяшим образом развертывается для созерцания и, оказавшись выше себя самого, в меру дарованной ему благодати, яснее и чище созерцает природу существующих вещей, насколько они придерживаются сходства и порядка, но не так, как пустословят и обманывают [себя и других] люди, занимавшиеся суетной и внешней мудростью, изрекая из своего чрева и делая ложные предположения на людскую потребу, – гоняясь за одной только тенью и не стараясь следовать, как бы подобало, существенному действию природы, ибо, по Писанию, «омрачихся неразумное их сердце» и «глаголющеся быти мудри, объюродеша» (Рим.1:21–22). Потом мало-помалу, через посредство множества созерцаний, душа, восприняв обручение Духа, возводится к более высокому и Божественному, поставляя прежнее второстепенным, согласно великой трубе Церкви – божественному апостолу [Павлу], который ясно учит и говорит: «Задняя забывая, в предняя же простираяся» (Флп.3:13). Тогда душа, действительно очищенная в такой степени, что стряхнув всякий страх и отвергнув всякую боязнь, объединившись и прилепившись любовью к Жениху Христу (ср. 1Ин.3:2–3, 4:17–18), видит, что естественные ее помыслы раз навсегда затихают и, по учению святых отцов, остаются позади ее, а она, достигнув невидимой и неизреченной красоты, наедине беседует с одним только Богом, ярко озаряемая сиянием и благодатью Всесвятого Духа. И вот, освещенная оным беспредельным светом, она имеет одно только стремление – к Самому Богу – и при посредстве этого удивительного и нового изменения нисколько не чувствует низменного, земного и материального тела сего. Ведь душа, без какого-либо примешения и без вещественного пристрастия, является совершенно разумной природой, как, прежде падения, был Адам, наш праотец: он сперва осенялся действием и благодатью беспредельного оного Света, а после, по причине горького, – увы! – преступления, обнажился от светоносной оной славы и сияния, откуда и открылось, что человек, это почтенное живое существо, был нагим». Но знаменитый прибавил еще, говоря: «Чадо, всякий, достигнув этого посредством трудолюбивого подвига и увидев себя в свойственном (его природе) состоянии, обыкновенно созерцает воскресение души прежде ожидаемого общего воскресения¹⁷, так что и сама душа, таким образом очистившаяся, может сказать с апостолом: «Аще в теле, аще ли кроме тела, не вем» (2Кор.12:2). Мало того, она, недоумевая и всецело изумляясь, с удивлением восклицает: «О глубина богатства и премудрости и разума Божия, яко неиспытани судове Его и неизследовани путие Его» (Рим.11:33)».

Таковы были наши вопросы к этому божественному отцу [и его ответы на них].

9. Относительно же учившихся, т. е. бывших его учениками и под его руководством достигших высоты добродетели, я и не знаю, как мне удачно положить похвалы или по достоинству изобразить их подвиги и добрые дела.

Вот первый из его учеников – иже во святых Герасим, происходивший из Эврипа, который был также самым достойным и заслуживающим похвал учеником святейшего патриарха достойного Исидора¹⁸, с самого начала прекрасно воспитанный в добродетели и жизни, свойственной монахам, как это и видно из предыдущей нашей речи [см. гл. 5]. Он, в своем истинном подражании, последовал по стопам совершившего апостольское течение и просиявшего в сонме святых знаменитого Герасима¹⁹. Не боюсь сказать и то, что он был соревнователем этого великого Герасима, сделавшего обитаемой Палестину, бывшею прежде пустыней, жившего близ Иордана и воздвигшего там честные обители. И как тот, так и этот – Герасим с Эврипа, исполненый Божественной благодати, посылается Богом в Элладу и, обошедши ее, всех там алкавших и жаждавших приятнейшей струи добродетели, щедро – насколько было возможно – обогатил многим прибытком освящения и благочестия, отчасти как происходивший родом оттуда, о чем известно, отчасти как в совершенстве изучивший их язык и разговор. И сам он собрал священный сонм учеников, добровольно, при его содействии и по Божественному определению, отказавшихся от жизни [мира сего], создал небесную страну и жилище монахов и даровал им истинное и ангельское житие в исихастириях, вместе с тем поучая, возводя на высоту добродетелии поощряя своим примером, подобно тому всеобще знаменитому (древнему мужу), коему он прекрасно подражал, великому на Иордане, достойному прославления и опытному в делах божественных Герасиму. И этот Герасим, с Эврипа, был удостоен в пустыне весьма многих видений, жил чудесной жизнью и, по примеру великого Саввы²⁰, совершив в Духе возможные подвиги и победы, переселился от здешней жизни.

Затем, тот же остров имел родиной и некоторый Иосиф, который был, кстати, и товарищем Герасима. Об иных добрых делах Иосифа мы считаем нужным умолчать, дабы наша речь не затянулась. Но (скажем лишь, что) он ради благочестия совершил великие подвиги, доблестно состязаясь, при помощи благодати Христовой, против латинян, достиг своей цели и привлек к благочестию весьма многих не только мужей, но и жен, так что, я полагаю, никто из пользующихся величайшей славой в области эллинской мудрости и достигших высшей степени образованности, не в силах был бы сравняться с ним в благочестии. Ибо он хотя и был несведущ в этой внешней мудрости и той, которая с ней соприкасается, но был всецело проникнут Премудростью истинной, всегда в Самой Себе пребывающей; через посредство Ее и оные рыбари, прославленные потом в звании апостолов, посрамили мудрых мира сего (1Кор.1:27). Так и он, Иосиф, был прославлен Богом. Остальную же его добродетель, святость и чудесность жизни нелегко и изобразить.

10. Обрати внимание и на иного из учеников, удивительного авву Николая, из Афин. Но здесь у меня, не могущего без слез вспомнить об этом муже, ум, отягчаемый скорбью, становится слабым, цепенеет и рука [над хартией] пред недосягаемостью похвал в честь его. Этот муж достиг почтенной старости, почти в течение восьмидесяти лет непрерывно совершал подвиги в суровом аскетизме, был украшен разумом и твердым характером, как никто, по моему мнению, другой. Он ради благочестия и православных догматов мужественно перенес от латиномудрствовавшего царя Палеолога²¹ разнообразные лишения имущества и изгнания, а еще весьма многие и темничные заключения. Его, изгнанного на родину, когда он стал проповедовать народу слово [истинного] учения, (царь) приказал связать крепкими ремнями и веревками, наложить оковы на его руки и шею, да еще для поругания подверг острижению почтенные седины [сего мужа]; безумие и бесчеловечие не ограничилось этим, но и то, о чем без слез нельзя говорить, злонамеренно было осуществлено с большой дерзостью и по желанию злочестивого тогдашнего правителя. Ибо люди, действовавшие по его приказанию, были известны своей жестокостью: они водили его по большим дорогам и били ногами, публично оскорбляли и, заключив в оковы и сильно затянув их, устраивали (как не следовало бы) позорные процессии, жестоко истязали его прутьями, не ведая, неразумные, что этим они преимущественно себя пригвождают к позорному столбу, а ему создают величайшую славу. Что же было затем? – Когда Бог милостиво воззрел с высоты, дела Церкви пришли в совершенное затишье и спокойствие и святейший патриарх достойный Иосиф²², имевший в своих руках Вселенское Церковное предстоятельство и власть, готов был все сделать и предпринять для того, чтобы рукоположить его на архиерейский престол. Он же, предпочитая всему скромность и смирение, о котором он преимущественно заботился от мягких, как говорится, ногтей, ни под каким видом не пожелал хиротонии, но по расположению к жизни уединенной и свободной от мирских дел, весьма быстро отправился на гору Афон. И вот тогдашний прот²³, увидев, что он украшен различными видами благочестия и добродетели, потому что и сам был подобным деятелем добродетели, поставляет его, против [его] воли, в должность экклесиарха²⁴ при честном монастыре Карейском²⁵.

Затем, по истечении немногого времени, он, по воле Божией, встретился с удивительным Григорием, учителем [безмолвия]. Скоро, плененный весьма приятными речами, он всей мыслью и стремлением своей души готов был сделаться его учеником.

Так, можно наблюдать рой пчел, вылетающий из своих ульев, куда надобно, и порхающий вокруг цветов: они, если заметят лежащий где-нибудь мед, привлекаются его благоуханием, всей массой устремляются к нему и не прежде удаляются, как соберут и возьмут вдоволь меда, а затем опять поспешно направляются по тому же пути с тем, чтобы наполнить этим медом собственные свои ульи, и таким образом сполна забирают весь этот мед. Подобно этому, без сомнения, приходили и собирались весьма успешно и к оному знаменитому и, поистине, самой высокой и блаженной памяти мужу (Григорию). Вдохновенный от Бога истинной мудростью в Духе и чистым познанием, он благоуханием своей добродетели, более приятным, чем многоценное миро, а также божественной широтой и высотой учительного своего дарования, всех с радостью привлекал к себе и души их напоял приятными для пития и сладчайшими самого меда речами из самых приятных ульев и источников своей добродетели. И как пресловутый магнитный камень непостижимой силой своей природы притягивает и привлекает к себе самое твердое железо, так и он, Григорий, не только увидевших и беседовавших с ним, но и дальних и находившихся вдали привлекал к себе пригодными и душеполезными своими речами, которые всякий благоразумный человек вполне справедливо должен назвать глаголами жизни вечной (Ин.6:68) и вместе божественными звуками. И как было и во времена Христа, Бога моего, Андрей, увидев Его, тотчас оставил Иоанна, пришел к [Господу] Иисусу и неотлучно и неотступно следовал за Ним (Ин.1:35–40), так много раз и разными способами было и во время Григория: наиболее выдающиеся из людей добродетельных и учительных, как только замечали его, достигшего высшей степени благочестия и духовного совершенства, в радостном и кротком выражении лица отпечатлевающего и выражающего внутреннее сияние души, отказывались от своих наставников и, обратившись к его учению и дружине, подчинялись ему, стремясь получить от сего [духовную] пользу.

Так и священный во всем и почтенный авва Николай не только отказался от известности, стряхнув, как пустое и излишнее бремя, человеческую славу и почести, но и, отложив в сторону старость и время, поспешил с повиновением, бросился к прекрасным ногам его, благовествуюшим мир и благая (Рим.10:15; Ис.52:7), и принял на себя определенное послушание и труд, согласно господствующему порядку, признав их как бы опорой для себя и видя в этом большую пользу. И вот он, Николай, посвященный, по примеру Самуила, Богу, управляя, свирелью речей Григория, движениями своих помыслов, будучи испытан во всякой добродетели и смирении, в большой мере превзошел и всех тамошних (иноков).

И этому, вместе с надлежащим руководством, всякий мог подивиться в блаженном и божественнейшем отце Григории, и вполне справедливо. Ибо всякий раз, как он желал вызвать в ком-либо из братий раскаяние, провидя проницательным оком души [духовную] пользу и заботясь об исправлении [своих учеников], он внезапно подвергал его колким остротам, называя его плохим иноком и никчемным стариком, состарившимся в делах порочных и не совершившим ничего хорошего, кроме того – и полным лености и не заботящимся о собственном спасении. Часто, с суровостью высказав запрещение кому-либо из монахов, отец изгонял такого и из трапезы, всяким способом заботясь о пользе его души, как мы сказали, и имея в виду доброе [иноческое] руководство. И вот подвижник Божий и воин Христов, услышав такие слова Григория, со всецелым смирением падал к ногам учителя и плакал. Но я, предлагая вот этот рассказ, волнуюсь в душе, заливаюсь слезами и исполняюсь изумления, как бы видя уже его распростертым, как сказано, у ног учителя. Слушатель, имей это в виду и заметь, и подивись прекрасному управлению Григория: он, укоряя согрешившего для его же блага и порицая с целью великой душевной пользы, потом, вместе с увещанием и раскаянием, прощал его. Это немногое из многих деяний сего святого мужа пришло мне на мысль рассказать, во избежание продолжительной речи.

11. Так как широко разлилось море добрых дел Григория и невозможно было переплыть эту пучину, пытаясь вспомнить в отдельности о всех его прекрасных деяниях, однако обрати внимание на Марка, этот, так сказать, самый совершенный образец добродетели, родом из страны Клазоменской²⁶, постригшегося сперва в честном монастыре достойного Исаака, в знаменитом городе Фессалоники, а потом удалившегося на Святую Гору, где он оказался в сонме учеников Григория и стяжал столь великую внимательность и усердие в молитвах и, по Божественному слову, так возлюбил приметатися в дому Божьем каждый день (Пс.83:11) и быть хранилищем всех добродетелей, так от полноты души облобызал благосмирение и послушание, поставив для себя задачей исполнять все прекраснейшее, что не только предстоятелю, но и всему во Христе братству с готовностью служил, сколько было сил, во всякой нужде. Он даже полагал, что и на этом не следует останавливаться, но и всем посторонним монахам, приходившим и приезжавшим туда по какой-либо нужде, насколько возможно, он служил, являясь в образе раба, и считал это совершенно необременительным. Вообще, в делах своих он нелицемерно проявил заповедь Христа: «Аще кто хощет старей быти, да будет всем меньший и всем слуга» (Мк.9:35). И из всех, бывших там (на Афоне), нет ни одного, кто не удостоил бы этого божественного мужа великого удивления и многих похвал и кто, хотя бы только однажды увидев его зрак, дышащий духовным благоуханием, не считал этот вид освящением собственной души и не взял бы себе в образец состояние его смирения. Он даже и теперь, достигши глубокой старости, с величайшим удовольствием желает исполнять то же самое, никоим образом ничего не предпринимая с целью уклонения и промедления, и даже охотно несет послушание пекаря и повара и никогда никоим образом не оказался нерадивым. Посему Тот, Кто ублажает смиренных сердцем (Мф.23:11–12; Иак.4:6; 1Пет.5:5–6; Пс.50:19), призрев на столь великое его смирение и послушание, возвел и возвысил его на столь великую ступень славы, что он, озаряемый сиянием Всесвятого Духа, сделался орудием благодати, весьма ясно звучащим и в своем смирении. Достигнув безопасной и тихой пристани и всецело проникшись стремлением к Богу, он наедине с Ним Одним только и беседует, неизреченно услаждается Его сияниеми многим в настоящее время, для душевной их пользы, дает участие в присущем ему учении и освящении.

Этот богоподобный и равный ангелам человек в течение продолжительного времени находился в знакомстве и общении и с нами: ведь я жил под одной с ним кровлей и проводил одинаковый образ жизни, братски и вполне искренно был единомыслен с ним в Духе во всех отношениях. И что могло у нас быть не общим, коль скоро я, как говорится, до буквальной точности, от всей души с должным уважением и расположением чтил свое с ним единомыслие и дружбу? Посему, хотя он и заповедал нам держать в тайне дарованные ему от Бога преимущества добродетели, но поскольку похвала святых возносится к Самому Богу, а их добрые дела, когда о них рассказывают и с удовольствием слушают, возбуждают слушателей к подражанию, я не признал справедливым совершенно умолчать о них. Когда божественнейший мой отец, великое и общее всей вселенной чудо и похвала, Григорий, пришел в честную Лавру²⁷, то он так обоих нас объединил друг с другом и связал своими учениями и наставлениями, что, казалось, мы имели одну душу в отдельных телах, и приказал нам до конца оставаться вместе; достойно водимый Духом, бывшим с ним, он, Григорий, заповедал нам это вполне целесообразно, под предлогом, что, живя так, мы не лишимся Царства и славы Христовой. И мы, по [афонской] традиции, сделав ему земной поклон [в знак послушания] и удостоившись его благословения и молитв, пребывали неразлучно друг с другом, живя одинаково, об одном и том же думая и одним и тем же делом занимаясь, совершенно не зная, что у нас было мое и что твое, – и так было в течение двадцати восьми лет. Всякий раз, как кто-нибудь звал Каллиста, в то же время слышал ответ Марка, и опять – позвав Марка, видел, как к нему являлся Каллист, так что все братия, жившие по правилам добродетели в скиту, взирали на нас как на похвальный образец в прекрасном деле мира и единомыслия, по благодати Христовой. И если когда-нибудь, по зависти лукавого демона, происходил среди некоторых (из братий) спор и раздор, на память им часто вызывался боголюбезный пример относительно нас. Но впоследствии, не знаю, как – с ним случилась какая-то телесная болезнь, вследствие чего для врачевания мы прибыли в священную Лавру. Когда произошло такого рода обстоятельство, священные мужи, подвизавшиеся в Лавре, заметив его действительное превосходство в добродетели и благочестии, никоим образом не позволили и не согласились на то, чтобы он совсем выбыл отсюда и удалился, считая такой поступок нестерпимым для себя наказанием. Я же, по божественному побуждению, отправился в честной монастырь Иверский²⁸. Может быть, некоторые и имели целью разделить и отлучить нас друг от друга, но, по-видимому, только телом и местом, душою же мы пребываем вместе, по благодати Бога, связывающего и соединяющего прекрасное. Посему, хотя мы в данное время и живем в разных местах, но пребываем всегда в единении, находясь друг в друге и возле друга, каждый всегда с душевной любовью сохраняя о другом искреннюю память и имея в уме, – как (два лица), вследствие какой-то естественной симпатии соединенные между собой и не допускающей разделения²⁹.

Но он, Марк, постепенно к прежним сияниям и дарованиям делая прибавления, полагая восхождения в сердце (Пс.83:6) и от славы восходя в славу (2Кор.3:18), был до такой степени прославлен Богом, что, при всем нашем желании, нельзя по достоинству рассказать или описать это, дабы людям невежественным не показалось, будто мы рассказываем невероятное.

Такие люди, совершенно слепые умом и страдающие мерзкой болезнью чуждых, фальшивых и грязных учений Акиндина³⁰, желая опорочить бываемые дарования и богоявления святым, чистым душою и сердцем, не хотят их принимать, имея худые и совершенно опасные понятия об этом. Неразумно богохульствуя по поводу этой благодати и дара, дерзая называть ее сотворенной и извращая Божественные Писания, они отсюда и изобличаются, в особенности же допуская извращение тайны [всего божественного] домостроительства [спасения человека]. Но да коснется их десница Всевышнего для обращения их сердца, да даст им уразуметь благое, дабы не до конца они оставались для лукавого предметом радости. Наша же речь должна перейти к дальнейшему.

Спустя немного времени, учениками великого (Григория) сделались Иаков и Аарон. Этот Иаков [пришел] прежде и был, надо сказать, епископом Сервийским³¹. После него прибыл на Святую гору Аарон.

Он, как имевший ослепшие глаза, был [несомненно] принят Григорием, который был весьма сострадателен и подражал человеколюбию Божию в руководстве [словесных овец] в совершении пути [спасения], как и мой [Господь] Иисус человеколюбиво принял и помиловал слепого от рождения (Ин.9:1–7, 35–39). И вот он, Аарон, был научен учителем, как Бог, по великой благости и попечению о нашем роде, сделался человеком, дабы призвать опять к Себе праотца Адама, согрешивнего – увы! – чрез нарушение заповеди, и, освободив и избавив от власти виновника зла – змия [диавола], возвести в прежнее благородство, восстановить из упраздненного Им теперь тления смерти. Так как случающееся по какой-либо причине лишение этих телесных очей не только не помрачает очей души, но для честно носящих свет вечный и искренно уповавших на Бога соделывает сердца в освящении, то он, слепец, воспринял наставление, и – отверзлись очи его души. Если кто будет мыслить об этом не без сомнения, тот дает повод признавать тщетной твердую и непоколебимую надежду на спасительное и весьма для нас вожделенное пришествие Христа, ради Коего мы подвергаемся и мужественно переносим и удары, и узы, и лишения членов, и заключения и, наконец, смерть и, взирая на будущие вечные мздовоздаяния и награды, мы, по словам великого апостола, являемся лишени, скорбяще, озлоблени (Евр.11:37) и отвергаем отчасти или совершенно этот временный свет, немного услаждающий наше чувство, чтобы найти свет, изначала насажденный в наших душах, но омраченный Адамом посредством его греха, как мы выше сказали. Но когда, помощью и благодатью Христовой, посредством горячей, настойчивой и непрерывной молитвы мы очистим наши сердца, тогда просвещается наш ум и разум, главная и господствующая часть души, которые, по учению отцов, пребывают в душе в том же значении, что и око [в теле] (Мф.6:22–23). Тогда, согласно пророку и царю [Давиду], можем и мы в дерзновении взывать к Богу: «Заутра услыши глас мой, заутра предстану Ти и узриши мя» (Пс.5:4), и – «свет праведным всегда» (Притч.13:9). Итак, после того, как отверзлись очи души, открывается блистательная разумная красота души, и человек, оказавшийся духом в согласии с Богом, видит и естественными очами, как и первый Адам до падения.

Оный брат (Аарон), услышав эти наставления, как они раскрыты здесь, и поняв [оные] в точности, все сложил в уме своем, а потом стал просить и молить Бога, говоря с сердечным сокрушением и молясь следующим образом: «Господи Боже наш, помиловавший скорченную к земле жену, единым словом исцеливший расслабленного, отверзший очи слепому, воззри на меня неизреченным и несравнимым Твоим благоутробием и мою согбенную нечистотою греха жалкую душу, пресмыкающуюся на земли, не презри в бездне отчаяния, но яко милосердый, отверзи Твоею волею очи сердца моего». Когда он часто и из глубины души взывал таким образом к Богу, что же именно произошло? – Нечто весьма удивительное и достойное продолжительной речи. Подобно тому, как Боговидец Моисей молча возсылал к Богу молитвы, обдумывая в глубине душевного разумения, как видно из слов: «Что вопиеши ко Мне» (Исх.14:15), – даже когда молчал Моисей, [все равно] слышит Бог, – так и он был услышан Богом и, когда отверзлись очи души его, в полноте был удостоен дарования, так что не только не нуждался в руководителе и проводнике, но и, сидя в келии, он как бы предвидел и говорил: «Идите навстречу монахам, приходящим к нам, потому что такой-то старец или брат сейчас прибудет к нам», причем называл приходивших по имени, и событие действительно так чудесно и совершалось, и осуществлялось. Кроме того, когда должна была наступить память какого-либо из великих святых или божественные в честь Господа, праздники, он много дней раньше, совершенно не зная о наступлении праздника и без предварительного точного сведения, предсказывал о нем и называл имя святого, в честь коего совершается празднество, или имеющий наступить Господний праздник. На вопрос же, как он, не будучи научен, так провидит это, он отвечал, что какое-то великое сияние и ожидание пред праздником являются, по воле Божией, в его душе, поэтому он и, не видя, постоянно об этом узнает и предсказывает имя праздника. И вот еще что вполне достойно удивления. Когда он, вместе с вышеупомянутым Иаковом, который, как сказано, был его соучеником, должен был прийти к одному монаху и оба они были уже близ его жилища, находясь в расстоянии не более одной или двух стадий³², вот он, как бы по Божественному вдохновению, говорит ему, т.е. Иакову: «Я хочу сообщить тебе, что тот брат, к которому мы подходим, по обыкновению своему, держа в руках святую книгу Четвероевангелия, теперь читает такую-то главу Евангелия», причем прибавил и имя (евангелиста). Затем они оба, пришедши и с точностью исследовав, нашли, что действительно было так, как он предсказал, постигая дело только умом. Эти только малые и отрывочные из многих о нем сведения мы здесь и представили.

13. Речь наша, по долгу, теперь переходит к священнейшему сонму других учеников Григория, разумею Моисея, Лонгина, Корнилия, Исаию и Климента, которые, издавна проводя жизнь по Боге с весьма многими трудами и усилиями, со всею заботою и ревностью были преданы лучшему и, до самой кончины подвизаясь и занимаясь разумным и спасительным деланием, приобрели в этом многих учеников и в мире окончили жизнь, предавши души свои Богу, в месте славне, селении дивне. Неужели будет справедливо для нас, упомянувших об удивительном Клименте, не привести на память и некоторые из дарований, данных ему Богом, хотя мы и стремимся сократить свою речь, затянувшуюся в размере? Итак, он вырос и был воспитан в добродетели, ведя ветвь своего рода от так обычно называемых болгар, а был пастухом овец, так как, действительно, жил в бедности. Когда он среди ночи не спал, а бодрствовал ради охраны стада, то увидел какой-то сильно блиставший свет, разлитый над стадом, и, очень обрадовавшись в душе, стал думать, размышляя сам с собою и недоумевая [об этом], а когда он – чего никогда не было – немного задремал на своем посохе, внезапно засиял [как бы] дневной, солнечный свет. В то время, как он опять стал сам с собою раздумывать об этом, он увидел, что свет этот тихо и мало-помалу уходит к небесам, причем снова наступила ночь. Он, исполнившись вследствие этого [чуда] большого страха в сердце и оставив свое стадо, тотчас отправился на Святую Гору и, встретившись в скиту, именуемом Морфино³³, с одним монахом, неученым, но отличавшимся благочестием и добродетелью, с готовностью облекается в монашеские одежды, ничему иному не будучи им научен, как только молитве: «Господи, помилуй». Спустя немного времени, снова тот свет, который, как сказано, воссиял над оградою стала, стал мало-помалу являться и сделал его душу исполненною благодати. А он (Климент) был муж простой и совершенно без рассуждения и любопытства уповал на одного только Бога, но одному хорошо был научен (руководителем-иноком), а именно – открывать ему свои помыслы, поэтому и рассказал ему о том, что с ним случается. Монах же, услышав [об этом] и [по неопытности] будучи не в состоянии сам дать оценку его видениям, взявши Климента, идет вместе с ним к святому отцу Григорию. Климент все открывает ему и, упав к его ногам, весьма усердно просил, чтобы и он был принят святым, был включен в его прекрасную дружину и к ней сопричислен. Праведник, с удовольствием приняв его, радостно склонился и на его просьбу: ведь он был истинный подражатель Христа, всех радостно допускал к себе и сильно стремился к спасению приходивших к нему.

Приняв Климента, Григорий стал в отдельности его учительски увещевать и говорил о заботах относительно спасения души, о воздержании идущих (ко спасению) тем или иным способом, о терпении и смирении и о том, что надежды всегда следует возлагать на Бога, от Которого людям бывает всякое исправление, что не должно пренебрегать [монашеским] правилом, но во всякое время иметь непрестанную заботу о смерти. И Климент, со многим смирением и удовольствием приняв эти полезные и отеческие наставления, дал обещание тщательно все исполнять. И следует вообще сказать, – как камень, ударяемый о железо, тотчас производит скрывающийся внутри его огонь, который прикоснувшись к соответствующему веществу, может воспламенить его, или, чтобы лучше выразить мысль, как искра, упавши в небольшой (горючий) материал, переходит в большой и сильный огонь, а после, наконец, разжигает весьма большое пламя; точно таким же образом, если нужно сказать более соответственно, прекрасный во всем Климент тотчас, по пословице, оказался головнею для огня или огнем в терновнике, как говорит Писание (Исх.22:6; Пс.117:12), сделав свое сердце истинным вместилищем [Божественного] учения (святого Григория) и весьма пригодным для совершенного его сохранения и соблюдения. Поэтому – зачем нужно подробно говорить о всем? – он в короткое время всех привел в изумление настойчивостью делания и ревности по Боге, так что не только достиг и проник в созерцание Сущего, просветил свой ум сиянием благодати, но и, согласно [пророку] Давиду (Пс.83:6), восхождения в сердце положил и блистательно был воспринят действием [Святого] Духа, ибо простая душа, искренно приблизившись к Богу и Отцу, всецело возвысившись до Него, работая бесстрашно и вместе, без всякого сомнения, становится боговидной и посему пребывает и остается среди сверхчувственного. Господь же, свыше наблюдая сердца, не уничижит, согласно божественному Давиду, сердце сокрушенно и смиренно (Пс.50:19).

Климент, рассказывая, передавал и о том, что, неоднократно посылаемый божественнейшим и знаменитым отцом для служения, он являлся в честную и священную Лавру к подвизавшимся там монахам и слушал их в то время, как они с благочестием, страхом многим и благоговением прославляли и воспевали Честнейшую Херувим, причем замечал, что с неба спускалось какое-то блестящее облако, останавливалось над Лаврою, чудесно ее осеняло и блестяще переливалось, оставаясь до тех пор, пока не оканчивалось псалмопение в честь Честнейшей Херувим; спустя немного он опять замечал, как это блестящее облако мало-помалу поднималось.

Равным образом и простец Иаков, спрошенный каким-то ученым (схоластиком), может быть, для искушения и испытания, в виду присущей ему простоты и неучености, – дар Духа [Святого], который нисходит в нас свыше, существенно ли подается или нет, – так ответил: «Никоим образом не подумай, возлюбленный, что природа человека может по существу воспринять благодать Духа, но твердо знай и ясно верь, уразумевая истину, что в одну Пречистую Святую Деву и Богородицу Един от [Святыя] Троицы благоизволил (вселиться) при посредстве существенного восприятия нашего смешения, для общего спасения всего человеческого рода и для воссоздания первой красоты».

Когда истина так ясно воссияла, все, повинуясь этому учению [о восприятии благодати], как божественному гласу, в полном составе стали стекаться к святому Григорию, и почти весь сонм, собравшийся на святом месте Святой Горы, никоим образом не мог удержаться от того, чтобы всей мыслью и душой не согласиться и не воспринять это богоугодное и весьма всем полезное учение. Он, Григорий, почтенный во всех отношениях, был удостоен от Бога столь великой духовной мудрости и благодати, что всем приходящим давал участие в душевной пользе, как об этом можно слышать от весьма точно знающих и достоверно рассказывавших [в том числе] и мне – часто и в различных отношениях. Ибо когда он, как истинно богоносный и боговдохновенный, беседовал с нами, в его речах проявлялась Божественная благодать, ему присущая, которая и впоследствии обнаруживалась. Всякий раз, как он беседовал об очищении души и о том, как по Божественной благодати человек делается богоподобным, божественное стремление и какая-то необыкновенная любовь, превосходящая человеческие условия, поселялись, по воле Божьей, в нашей душе, и как в доме Корнилия, когда учил великий апостол Петр, Дух Святый, сказано, нападе на них (Деян.10:44, 11:15), так было и при нем, как впоследствии с величайшей достоверностью и духовной любовью рассказывали об этом те, кто прекрасно и богоугодно это испытали и перенесли, так что для людей, не знающих его многих в области добродетели совершенств, почти бесчисленных, а также и величия любви к Богу и уподобления Ему, все это, вследствие необычайности, казалось невероятным. Но пусть падет зависть, да будет изгнана клевета, ибо Тот, Кто сказал: «Веруяй в Мя, яко рече Писание, реки от чрева его истекут воды живы» (Ин.7:38), и «Гора сия, прейди отсюду тамо, и прейдет» (Мф.17:20), а также: «Веруяй в Мя, дела, яже Аз творю, и той сотворит, и больша сих сотворит» (Ин.14:12), – Сам Владыка и Господь всяческих, просвещающий всякого человека, грядущаго в мир (Ин.1:9) и ревностно исполняющего Его заповеди, просветил и его. Ибо, как во времена Христа и Бога моего, так и во время его, Григория, действительно бывшего истинным учеником Христовым, стекались (последователи) и притом он не ограничивал число учеников от двенадцати до семидесяти, разумеется, в том месте, где имел священное жилище, но почти все множество монахов днем и ночью учил и просвещал, и посредством подлинного безмолвия и молитвы всех приходивших с ревностью приблизил к Богу. Сосредоточившись в себе самом и побудив всех хранить внутри себя, насколько возможно, всякий полезный помысел, от всей души возжелав и боголюбезно стремясь к осиянию и просвещению Всесвятого и Благого Духа, он, руководимый и укрепляемый происходящей свыше силой, не оставил без внимания почти ни одного места, не только, разумею, у ромеев (греков) и болгар, но и у самих сербов и далее, дабы через посредство своих учеников весьма заботливо совершить свое дело и обильно и с блестящим успехом и там распространить благо безмолвия.

14. В виду таких богоугодных дел [преподобного], лукавому, конечно, нельзя было оставаться спокойным, но под влиянием зависти и злобы, коими он пал, он воздвигает и возбуждает против него, Григория, наиболее мудрых этой внешней суетной мудростью, которые также были подвержены человеческой страсти, происходящей из зависти, хотя еще недавно, как только он к ним явился, называли его учителем. Ведь зависть есть жало лукавого духа, матерь клеветы и печаль по поводу чужих успехов и, по определению мудреца, она никоим образом не умеет предпочитать своей пользы (ср. Еккл.4:4; Притч.28:22, 14:30). И зачем нам много на этом останавливаться, обращаться к слепым и в присутствии света намеренно уклоняющимся от разума, вследствие порочности и невежества? Наше слово, упомянув вкратце об этом, переходит к изображению вершины и главы его прекрасных дел.

Итак, знаменитый Григорий, Боговидец, – вследствие того, что он имел дух правый и сердце самое чистое, и истинно блаженный, ибо блажени, – сказано, – чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Мф.5:8), взял на себя крест Христов и, изменившись во внутреннего человека, имел Христа обитающим в сердце. И долго было бы в малом слове перечислять в настоящее время его добродетели, ибо кто окажется в состоянии исчислить и измерить песок морской, капли дождя (Сир.1:2) и глубину морского дна? Достигнув Афонской горы и внимательно исследовав всех отцов, он нашел у них различные добродетели касательно делания, но безмолвия или хранения ума – нисколько, как об этом мы и выше сказали. Но этот человек Божий прекрасными советами и наставлениями всех возбудил к богоугоднейшей ревности и не только обитавшим в уединении отшельникам, но и жившим в общежительных монастырях инокам советовал обращать внимание и заботиться о трезвении и безмолвии, согласно божественному его учению. Вследствие этого сеятель плевел – диавол, создающий козни против добродетели и употребляющий для этого все средства, не мог перенести этого, но с изобретательностью подготовил, к сожалению, и прота, посредством тихо подкрадывающегося яда клеветы, подвергнуться той же страсти, какою (недуговали) отличавшиеся внешней мудростью, посему и остальные из иноков державшиеся по неведению его мнения, поставили целью изгнать его с горы и, присоединив к соперничеству надменность и самомнение, завистливо говорили ему: «Не старайся учить нас пути, которого мы совсем не знали». Когда, таким образом, проявилась зависть, и зло достигло большого развития, он, Григорий, узнав об этом и всегда [не ложно] оценивая причины (событий), дал место этому злу (ср. 2Кор.2:11; Деян.5:33–39), а сам взял одного из своих учеников и некоего по имени Исаию, который был из того же скита и первый построил себе там келию.

Этот Исаия испытал много бедствий, борясь за благочестие, и был изгнан тогдашним владетелем царской власти, оным Палеологом латиномудрствовавшим³⁴, так как вследствие отступления – увы! – от православного учения и происшедшего отсюда в Церкви Божией смятения и бури, он, согласно с остальными противящимися этому [злу], полагал, что должно пребывать в такое время вне общения с Церковью, находящейся в таком положении. О душа, снедаемая ревностью по Боге! О любовь к Богу, так возбуждающая всех истинно ревнующих о Нем и ежедневно говорящих по этому поводу: «Ревнуя поревновах по Господе» (3Цар.19:10). Именно он, если нужно сказать безусловную правду, вследствие неутомимого учения о Христе и подобной же ревности, с быстротою крыльев всюду носившейся, особенно и преимущественно всех и примирял с Церковью.

Григорий, имея при себе этого своего ученика, отправляется в протат. Тогда прот, увидев их, любезно и с радостью встретил их. Он начал как бы дружески и косвенно упрекать божественного Григория не за то, что он раскрывал учение о трезвении, – ибо как он мог идти против него и нападать на истину, коль скоро он, Григорий, действовал по вдохновению [Божию] и ясно возвещал божественное учение для общей пользы? – но за то, что считал как кажется, прикрытием самолюбия то обстоятельство, что он, Григорий, учил против его воли. Однако, в точности узнав о необыкновенной добродетели сего мужа и о высоте его красноречия о Боге, прот оставил все и, тотчас примирившись, признал величайшей для себя выгодой служить святому. И речь не в состоянии даже и поверхностно изобразить, как с разнообразной попечительностью и вниманием он их дружески приветствовал и обходился с ними. Он, лобызая их, говорил совершенную правду, что теперь он беседует с великими апостолами Петром и Павлом. Когда, таким образом, истина ясно заблистала, тогда все монашествующие на Святой Горе и (иноческие) общины с духовной радостью признали его (Григория) общим учителем.

15. Так как для великого (Григория) было неудобно безмолствовать, вследствие многочисленности, как сказано, приходивших к нему ежедневно для (душевной) пользы, посему он, любя уединение, как никто другой, переходил с места на место, то пребывая в честном монастыре святого Симона, т. е. в Симонопетра³⁵, вследствие того, что туда вела дорога скалистая, гористая и трудно проходимая, то близ местности, именуемой Хрентели³⁶, или же возле соседнего весьма глубокого потока, называемого Ценгреса, а кроме того в этих и иных уединенных местах, которые он переменял, он построил и келии, в которые постоянно и переселялся, вследствие прихода посетителей, как сказано, ценя отшельничество выше всего и сильно стремясь к нему, так как и на самое короткое время, бывшее в его распоряжении, он не желал отстать от созерцания.

Что же произошло после этого? – Внезапно безбожный и варварский народ агарян, воcставши, сделал набег на Святую Гору и ограбил ее, схватил по неизреченным судьбам [Божиим], и связал всех подвизавшихся там монахов и поработил, как бы из неожиданной засады³⁷. Когда человек Божий увидел это, то в виду того, что [во-первых] весьма много испытал от этих варваров [в свое время] и что [во-вторых] беспорядок и смятение развлекают его ум, нарушают покой и лишают обычной энергии и [спасительного] расположения, – обратился мыслью опять к честной и священной вершине Синайской горы. Итак, он достигает Фессалоники, имея с собою и упомянутых выше учеников и меня с ними. По истечении же затем двух месяцев, вследствие того, что не было подходящего для безмолвия пристанища, он, оставив всех, взял только меня одного с некоторым другим монахом. И вот, вошедши на судно и плывя попутным ветром, мы приплыли к острову Хиосу³⁸ и, вступив на него, встретились с одним мужем-иноком, возвращающимся из Иерусалима; я и не помню, какое случилось у нас препятствие в пути, ведущем в этот город. И мы, отправившись с Хиоса, прибыли в Митилини³⁹ и, проведши малое время на горе Илиас [Агиос]⁴⁰ и оказавшись не в силах найти там убежище для безмолвия, достигли богатого [столичного] Константинополя.

Но, не имея возможности выбыть отсюда вследствие наступившей суровой зимы, когда и постоянно текущие потоки вод остановились, скованные льдом, мы, вынужденные необходимостью, пристроились в одном уголке города, который обычно называется Аетос⁴¹, где и оставались в течение шести месяцев. И мы пребывали скрытно, как странники и пришельцы, перенося бедствия и страдания, но Великий Промыслитель и Попечитель жизни всех чудесно питал нас, как некогда и [пророка] Илию, взятого на небо на колеснице, питал хлебом через ворона, и Даниила пророка, заключенного во рве львином и запретившего скрежещущие их челюсти, как только ангел на далеком расстоянии предстал с пищею для него, а также и других, по великому неисследимому волению Бога моего. Пища доставлялась по молитвам великого и удивительного мужа (Григория) на имя его, и ни он, и никто из нас, учеников, не заботился об этом и вообще ничего об этом не знал. Однако о нас было сообщено великому, знаменитому ревнителю и защитнику благочестия, царю достойному Андронику Палеологу⁴², со стороны родного его племянника, честнейшего в монахах достойного Афанасия Палеолога. Царь часто с большим благоволением приглашал к себе великого (Григория) и, испытав все средства, желал с весьма сильным расположением увидеть его, добиваясь этого, тем более, что был восхищен блестящей о нем молвой, которая, особенно в делах добродетели, умеет пользоваться самым быстрым полетом и распространяться от одного края земли до всех ее пределов. Царь даже обещал даровать ему и нечто великое, но он, все это и великое [в том числе] считая за ничто, никоим образом не пожелал согласиться, уклоняясь от славы человеческой и стремясь угодить Богу всем своим желанием.

Отправившись морем из Константинополя, мы прибыли в Созополь⁴³ и, остановившись здесь на короткое время, вследствие происшедшей на море сильнейшей бури, мы избавились и от (народной) молвы, пробыв тут немного. Потом мы вошли в сношение с монахом, по имени Амирали, который имел жилище в самой глубине пустыни Парорийской, по этой причине называвшейся и Месомилион⁴⁴. Божественный Григорий, увидев здесь спокойное и уединенное место, и нашедши его соответствующим намеченной во имя Божие цели, вследствие совершеннейшей непроходимости пустыни, признал делом прекрасным поставить себе здесь предел. Посему он и ученики, с усердием взявшись за труд, построили здесь келии для своего обитания. Упомянутый же Амирали расположился со своими учениками приблизительно на одну стадию дальше от своего жилища Месомилия, имея (в числе учеников) и некоего монаха Луку, который сначала был учеником и святого Григория, встретившись с ним на Святой Горе.

Он, Лука, плененный, под воздействием демона, злою страстью зависти, был всецело неудержим, как носивший внутри постепенно разгоравшуюся злобу. Посему, бесстыдно и дерзко возбужденный против учителя, он устроил разбойническое нападение, стал насмешками и оскорблениями – о, законы и правда Божия! – осыпать блаженнейшего и благороднейшего предстоятеля пред Богом и даже безумно бросился на него с мечом, и если бы тотчас сбежавшиеся ученики Амирали, вознегодовав на безумного оскорбителя и обидчика Григория и, можно сказать, Самого Бога и выразив отвращение к его поступку, руками и силой не воспрепятствовали безумному нападению, то несчастный, может быть, впал бы и в грех убийства или же, если нужно сказать правду, подверг бы общество всей вселенной величайшему лишению, намереваясь отнять у него светильник и величайшего провозвестника и учителя слова правды, (проповедавшего) как бы с самой центральной возвышенности. Он же (Григорий), несравнимый в добродетели и поистине образцовый ученик Христа кроткого и мирного, оказавшись в таком положении, для всех, особенно любящих природу прекрасного, представился любезным и достойным почитания образцом, потому что не только не имел никакой досады на восставшего на него против всякого ожидания, но сначала нисколько и не взволновался: ему и на ум не пришло воздать злом за зло, но он отплатил ему за это такой любовью, что выразил ему и благодарность, как заповедует Божественное и священное слово (Мф.5:38–48); ясным доказательством этого служит то, что он ради его [духовной] пользы трудолюбиво написал трезвенные главы, около 150, исполненные наставления в делании и созерцании⁴⁵. Он же (Лука), видя такую незлопамятность святого старца, который не только ему не отмстил, но сделался его благодетелем, стал упрекать себя и, обратившись, от всего сердца покаялся и припал к ногам божественного Григория, прося разрешения в содеянном грехе, а потом сделался и прилежным его учеником и, по благодати Божией, оказался и в прочих отношениях опытным монахом⁴⁶.

16. Когда прошло небольшое время после постройки этих келий и после малого уединения, по наущению врага и главного виновника зла [диавола], оказался поврежденным рассудком и упомянутый Амирали, который, будучи совершенно легкомысленным и простым и очень склонным к человеческой славе, (внезапно) сделался помешанным в уме и, под влиянием зависти, волнующей, как дым, пчел, воспламеняется против божественного мужа, ужасно горя (ненавистью), как безумный, беспорядочно крича, производя шум и делая угрозы, что если великий не постарается скорее уйти отсюда, он, призвав шайку разбойников и подкупив их, совершенно всех нас погубит. Действительно, он впоследствии и сделал это, насколько от него зависело. Но безумец был изобличен, по пословице: «Напрасно волк разинул пасть», так как Бог, молитвой святого Григория, его и всех нас сохранил и защитил. Однако божественный сей муж, узнав о таком замысле и пламенеющем коварстве, собравши всех учеников, которые прибыли сюда ради него, и, сосредоточив в одном месте, выбыл с ними на соседнюю гору, которая по местному называется Катакекриомени («Обледенелая»).После, по прошествии немногих дней, когда легкомысленный и завистливый старик по ночам, как кажется, на ложе замышлял свое беззаконие – в чем прекрасно его раньше нас изобличил [пророк] Давид (Пс.35:5), – им были посланы против нас несколько разбойников. Они, наподобие львов, сделав набег, всех взяли в рабство, так что, схватив и самого великого Григория, с бесстыдством и поношением – увы! – связали его платком и заключили в оковы, как какого-нибудь злодея, не боясь небесных громов и молний. Они жестоко и бесчеловечно требовали золота и серебра у того, кто с детства совершенно отказался от приобретения их и всегда [только] на небе собирал богатство нерасточимое и неотъемлемое: так они поступили по наущению того, кто их послал.

Когда зависть, овладевшая душой монаха, распалилась, таким образом, до конца – ведь от этой страсти трудно избавиться и освободиться, – и когда, что главное – завистливый демон толкнул на безумное деяние [подчинившихся ему] (ср. Ин.8:44), мы удалились из пустыни и опять прибыли в Созополь, отсюда возвратились снова в Константинополь и устроили жилище близ ограды величайшего и знаменитого храма Бога Слова – Премудрости [Божией], именно в Божественном храме трех [святителей] – великих [вселенских] светильников-иерархов [Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого], в соединенном с ним и лежащем возле честном монастыре Панахранты [Пречистой Богородицы].

И вот он, Григорий, призвав меня и прекрасного Марка и, по обыкновению, предварительно весьма много побеседовав о духовном и ведущем к Богу и, как естественно, дав нам от Божественного сокровища (Св. Писания) увещания о единомыслии, единодушии и похвальной любви, поскольку и Бог называется любовью (1Ин.4:8), послал нас наперед на Святую Гору, так как спустя немного и сам намеревался прибыть туда. И вот мы, взошедши на судно и удачно воспользовавшись благополучным попутным ветром, пристали к Святой Горе. Я, пробывши здесь небольшое время и не имея возможности вынести отсутствия учителя, – и в этом нет ничего удивительного: тоска сделала меня, похожим на того коня, о котором говорит Гомер⁴⁷, – опять отправился в Константинополь, хотя в то время наступила весьма суровая и снежная зима, потому что стоял декабрь. Так как нам нельзя было выбыть из города, то мы, по необходимости, остались здесь жить до тех пор, пока не улыбнулась весна, а затем я [снова] вернулся на Святую Гору, хотя и с большой [уже] опасностью, так как пришлось выносить весьма большой и сильный холод и бороться с морской бурей и весьма опасным волнением [стихии], так что все плывшие, видя вздымавшуюся около судна (водную) гору, поднятую бурей, совершенно отчаялись в нашем спасении.

После прибыл к нам и божественный отец, принятый лавриотами, как говорится, с распростертыми объятиями и весьма радостно, с великой, конечно, и блестящей почестью и расположением, так как все справедливо считали прибытие его истинным праздником и духовным торжеством. Здесь, близ честной и священной Лавры, он в разных местах построил для своей потребности несколько келий, как ему было угодно и как он сам распорядился. Кроме того, воспользовавшись и другими келиями, прилегавшими к ней, ближними и дальними, которые оказались удобными для безмолвия, он там уединялся для беседы с Богом. Когда же, попущением Божиим, названный варварский народ сделал набег на это место⁴⁸, он, не имея возможности безмолвствовать, вошел внутрь священной Лавры. Но сообщество [множества] монахов препятствовало его любви к безмолвию. Посему, и не находясь в несчастии, он сетовал. Подобно тому, как соловей, пойманный охотником и заключенный (в клетку), ни во что считает все то, что ему предлагается в пищу, но тоскует о приятной жизни среди гор и в цветущих тамошних деревьях, о привычном его пребывании и провождении времени около источников, текущих приятной и прозрачной водой, и ударяя крыльями, стремится отсюда [на волю], и ищет свою достойную подругу, чтобы с нею попеременно и стройно петь и возглашать с обычной свободой и наслаждением громкую приятную песнь; так и он, равный ангелам (Григорий), стремясь к тишине безмолвия, к весьма желанному и славному уединению и восхождению [горе], никоим образом не мог быть спокойным.

Итак, со тщательной осторожностью и скрываясь от остальных учеников, за исключением только одного [меня], которого он решил взять с собой, он взошел на судно и прибыл в Адрианополь⁴⁹. А потом сухопутным путем опять с поспешностью достигает Парории и, собравши на горе Катакекриомени многих учеников, с готовностью здесь поселился. Но как можно наблюдать ржавчину или саранчу, или кузнечика и гусеницу, или червя, когда они попадают в хлеб или ствол дерева, или просто в дрова и жадно пожирают их, так и здесь для [всеобщего] вреда жили какие-то воры и разбойники, неистовствовавшие от опьянения разбоем и воровством, по преступному своему обыкновению, которое сделалось у них каким-то даже естественным свойством. Всякий благоразумный человек признает это делом лукавого и искони хитрого виновника зла, клевещущего и вместе боявшегося, чтобы он, Григорий, не победил его своими трудами и попечениями [о спасении], не обратил бы эту ненаселенную и пустынную местность в некое [Божие] селение и не сделал священным местом и жилищем монахов, для славословия и непрестанного песнопения Богу, что по благодати Христовой и случилось, как мы видим теперь. Ибо он не только устроил великую Лавру⁵⁰, но по обычаю и преданию отцов, подготовил для отшельнического жительства некоторых из монахов, возлюбивших безмолвие, как великий Моисей и Илия Фесвитянин. Кроме того, по милости Бога, прославившего божественного мужа обилием [последующих ему] монахов [учеников], были построены от самых оснований и утверждений и три другие Лавры, в той же Месомильской пещере и в местности, называемой Пезува ["Бузиновая"].

17Но человек Божий, всецело проникнутый полной любовью к Божественному свету, раз навсегда поставив себя в зависимость от надежды на Бога и вверившись ей, не испугался и не почувствовал страха и слабости, ввиду угрозы и нападения воров, но обитавшей в нем благодатью [Святого] Духа победил и зависть, и коварство лукавого. Наученный Богом относительно будущего, что пустыня прекрасно будет заселена через его посредство и великолепнейшая земля будет принадлежать монахам, он не изнемог и не убежал поспешно отсюда. Что же замышляет божественная и во всем почтенная для меня душа? Она замышляет добрый и разумный совет относительно этого. Услышав об удивительной и необыкновенной славе в благочестии, всякой доблести и начальствовании над войском, а также о замечательном благоразумии и доброте величайшего и удивительного царя болгар достойного Александра⁵¹, узнав, что он милостив, боится Бога и со всем благотворением и благодеянием оказывает помощь нуждающимся, и что он щедро раздает то, что посылает ему Бог, всецело стремясь достигнуть Царства вечного и всегдашнего блаженства своей души, и что только он один в силах, при помощи дарованной ему от Бога мудрости и мужества, прекратить нападение разбойников, он, Григорий, вместе с учениками-монахами, со всей поспешностью излагает об этом высочайшему и удивительному царю, а также и о своем удалении со Святой Горы, вследствие бедственного нападения упомянутого варварского народа агарян, говоря, что он не мог более переносить и терпеть это в виду грозного предстоящего нападения разбойников, и прося (царя, чтобы он) своей рукой и силой устранил бесчеловечный замысел и набег. И вот, удивительный и высочайший этот царь болгарский, чтя особенно добродетель и святых мужей, достигающих ее, с радостью принимает, по этой причине, их боголюбезные речи, благосклонно посылает достаточно денег и другие разнообразные припасы для содержания тамошних (монахов), – [в благодарность свою Богу] за великие благодеяния Его, а также ради молитв и благословения [иноков], ежедневно воссылаемых ими Богу за его душу. По той же причине он от оснований воздвигает весьма крепкую и твердую башню, поднимающуюся в высоту, а равно водружает алтарь (храм), воздвигает приличные келии и богато, по-царски, устраивает и всякое другое [монастырское] хозяйство, не исключая даже надежное убежище для скота, как и доныне видят все, приходящие туда ради душевной пользы и [святого] поклонения. Будет несправедливо умолчать и об ином великодушии и о похвальной щедрости того же высочайшего царя, как он подарил еще подгородние владения, очень большое рыбное озеро, имеющее ловлю различных рыб, овец и быков больше, чем можно перечислить, а еще очень много рабочего скота для монастырских нужд, так что здесь благовременно, весьма кстати и прилично можно об этом рассказать, и царское это благоволение высочайшего царя уподобить великодушию знаменитого и святого царя достойного Иоанна Ватаци⁵², от самых оснований восстановившего честной монастырь Сосандров⁵³, по причине большой и пламенной любви к Богу, уважения и почтения к монахам. Отсюда, мне кажется справедливым, что по причине дерзновения святого отца (Григория) пред Богом и его божественного стремления к Нему, и этот царь (Александр), достодолжно почитавший и послуживший ему, нашел ради него, Бога благосклонным и милостивым к своему положению. Таковы необыкновенные и [поистине] царские дела высочайшего царя болгарского, превосходящие и силу слова, ясно показывающие, какое прекрасное и боголюбезное он имел устроение, волю и крепкую надежду на Бога, Которым он был поставлен выше всех злоумышлявших против него.

18. Но божественный оный отец всегда имел делом вожделенным апостольски обтекать всю вселенную. Постигнув все оком души и разумея умом и самое возвышенное, он проникся стремлением всех привлечь к божественному восхождению [горе], дабы через посредство деятельной добродетели, подобно ему, восходили и к высоте созерцания, путем непрерывного совершения умной молитвы, как и он, поистине, в своих делах достиг сего, по благодати Божией. Здесь любители добродетели вполне уместно могли бы сказать о нем следующее: «Во всю землю изыде вещание его и в концы вселенныя глаголы его» (Пс.18:5).

19. Наша речь, уже подходящая к заключению, обращается теперь к сравнению божественного Григория с самим Антонием Великим, наставником и законоположником всей монашеской жизни, который всякую добродетель, ведущую к этому, и состояние усовершил так, как никто из всех времен, был послан и блистательно открылся в звании верховного учителя для всех, в безмолвии уповающих на Бога. Как Великий Антоний, так и он, Григорий, населил пустыню, от всей души возлюбил отшельническую жизнь, воспринял от Бога благовестие [Христово] и прекраснейшим образом до конца соблюл Божественный закон [любви] и, сделавшись руководителем и учителем для множества, а не для определенного какого-либо числа, привел спасающихся к Богу и подлинно поревновал [пророку] Илии Фесвитянину, ибо ревнуя возревновал он о Господе, мужественно став против противников истины, так что и относительно этого можно приложить слова: ревность дому Твоего снеде мя (Пс.68:10). Мало того, он насколько было возможно, подражал и великому Моисею, благосозерцательнейшему [мужу]. Как и [пророк] Моисей, он жил на Синае, как тот презрел египетские опасности и радовался по поводу освобождения Израиля, так и этот бежал мирского шума, многих сделал свободными от греха, принял от Бога, как некие скрижали, духовные начертания [закона Духа и Истины (Ин.4:23–24)] и сделался [новым] законоположником монашеского состояния. На того (Антония) напало множество демонов, изобретая средства отвлечь ум его от памятования о Боге, но и этот подвергался беспокойству со стороны толпы демонов, всяким способом пытавшихся смутить его ум, до тех пор, пока Бог, по пророческому слову, не сотворил с ним знамение во благо (Пс.85:17). Тот (Антоний), пребывая на горе, сосредоточил ум в созерцании Сущего и всех обращавшихся к нему увещевал и ободрял, и всякий обильно получал от него то, что просил, силою креста [Христова] врачевал страдания и раны [духовные] и одним преподавал делание, а другим, определенным порядком, – неложное, истинное созерцание. Но и этот (Григорий) непрестанно это делал и, насколько возможно, заботился о пользе и исправлении приходивших к нему, врачуя вместе душевные и телесные падения, и учил одних деланию, а других, насколько они могли вместить, – созерцанию и, с ведением путеводя, руководил к нему. Тот (Антоний) сделал обитаемой пустынную и ненаселенную землю (египетскую) и устроил ее градом священнейших монахов; и этот был устроителем пустыни и не только живших на горе Афон, посредством слова и наставления в созерцании, всех просветил, привел к истинному покою и мирному расположению духа, умеряющему суровость деятельной добродетели, и таким образом, даровал [подвизающимся в духе] доброе управление помыслов, – но и, останавливаясь всюду, где нужно, он, как мы выше и сказали (см. гл. 18), проникал в различные [отдаленные] места и, странствуя, всякого верного привлекал к участию в этом богоугодном и боголюбезном деле.

Он полагал, что и на этом не должно остановиться, но достигнув упомянутой Парории, и эту, как сказано, уединеннейшую и ненаселенную пустыню, он сделал духовной мастерской (πνευματιχόν ἐϱγαστήϱιον), как бы выплавляя и воссоздавая к лучшему приходивших к нему туда. Так, одичавших и озверевших, вследствие [порочной] жизни в долговременном разбойничестве, оных грабителей и убийц он привел в кроткое состояние одним только своим ликом и увещанием и сделал пастырями в самом смиренном виде. Те, кои прежде были жестоки, кровожадны и для всех неприступны по высокомерному своему нраву, коих вор и враг наших душ [диавол] различными и многообразными путями погубил, те, по благоусмотрительному обхождению его и молитвам, совершенно изменившись к лучшему, припали к ногам его, последовали по стопам его в искреннем умилении и раскаянии – и чего ни говорили они, чего ни делали для обличения и посрамления душевредной и гибельной прежней своей жизни, откуда особенно и было видно душевное их исправление и возвращение (к лучшему). Посему, приходя к нему каждый день и испрашивая у него молитв и благословения, они в изобилии их получали, так что большинство из них, отказавшись от порочной склонности к убийству, пришли в раскаяние, с удивлением прославляемое всеми, – и те, кои прежде были по нравам своим львами и тиграми, весьма склонными ко злу и неукротимыми, наставлениями оного знаменитого мужа были просвещены умом и озарены [Духом], истинно послужили Богу и насладились душевной пользой, как и теперь это непоколебимо соблюдается, при содействии Бога, поскольку в своих наставлениях он, Григорий, с любовью учил Божественным заповедям и на своих делах и примерах показывал, что «Бог не хощет смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему» (Иез.33:11).

Зачем нужно говорить об остальном и продолжительностью речи обременять внимание слушателей, ведь пресыщение речи противно слуху, равно как чрезмерная пища вредна телу. Он же, чтобы мне вкратце обо всем сказать, был музыкальным инструментом – органом, посредством которого, по слову Богоотца (Давида), звучал Божественный Дух (ср. Пс.44:1–3, 151:2–4)⁵⁴.

Но обратимся к кончине сего приснопоминаемого отца и, рассказав, насколько возможно, о доблестях преподобного мужа, в ней обнаруженных, положим конец слову. Кончина же его совершилась таким образом. Божественный оный муж, бывший истинным рачителем безмолвия, вследствие этого именно совершенного любобезмолвия и стремления быть в пустынях, признал неудобным постоянно приходить в обитель и вступать в общение со множеством монахов, так как это было препятствием к любезному для него безмолвию и восхождению к Богу. И вот он устрояет совершенно отшельническую, весьма удобную для безмолвия келию, близ честной обители Парорийской и, когда хотел, выходил из обители, приходил туда, безмолвствовал и [уединенно] беседовал с Богом. Но, так как был всецело исполнен Божественной благодати и сподобился дара прозорливости, он за много дней провидел и честное свое преставление. Посему в то время, когда должен был преставиться от настоящего (мира) и пойти к Богу, он взял одного из своих учеников и ушел в упомянутую отшельническую келию. Затворив себя здесь, он возвел ум свой от земли и возвысил к горнему, его святая душа на всякий час помышляла о страшном исходе, он постоянно пребывал в беседе [с одним лишь] Богом и в поучении ума о Божественных оных таинствах. Когда преподобный находился в таком состоянии и прекрасно этому поучался, все это показалось нестерпимым для врагов наших – завистливых бесов, которые всегда привыкли завидовать спасению этого человека. Конечно, эти лукавые духи узнали о предстоящей кончине преподобного и позавидовали славе, уготованной ему Богом (1Кор.2:9). Что же делают эти убийцы? Внезапно окружает его бесчисленное множество бесов, как облако, они покрыли место вокруг него и, как дикие звери, восстали на него, скрежеща зубами, и желая его пожрать, – чего ни говорили и чего ни делали завистники с целью отклонить его ум от беседы с Богом? Но Божий человек, при посредстве живущего в нем Духа благодати, тотчас распознал зависть лукавых бесов, ибо был в этом искусен (2Кор.2:11), не устрашился и не был побежден столь великим нападением и борьбой, но, простерши руки, вместе с умом к небу, молился Богу: «Обыдоша мя, обыдошя пси мнози и сонм лукавых одержаша мя» (Пс.21:17) и прочее. Но так как они, бесстыдные, не перестали нападать на него, он обращается к великому подвигу. Всего себя он предал всенощному пению и непрестанной молитве, отнюдь ничего не вкушал, нисколько не спал и даже в течение трех дней [пребывал совершенно] уединенно и не беседовал [даже] с учеником, как имел обыкновение, но взамен того со скорбным видом и строгим словом побуждал его бодрствовать в подвиге многом. «Мужайся, брат, – говорил он, – крепко держись молитвы и пения, ибо множество лукавых духов окружили нас» (ср. Мф.26:36–46). Так это было. Человеколюбец же Бог не оставил раба Своего терпеть много напастей, дабы, как мне кажется, его враги – бесы были посрамлены, а преподобный явился победителем над ними. И вот, по прошествии трех дней, некая Божественная сила внезапно его осенила, лукавых духов сделала совершенно невидимыми, а преподобного исполнила Божественного утешения. Он же, тотчас уразумев эту перемену, воссылал Богу такие благодарственные слова: «Десная Твоя рука, Господи (говорил он), сокрушила врагов наших бесов и державою крепости Твоей до конца их погубила» (ср. Исх.15:6–7; Пс.117:15–16). Потом тихо приглашает своего ученика, который придя видит – о чудо! – лицо его румяным и радостным, а также зрит и еще кого-то, бывшего с ним. С большою кротостью и радостной улыбкой, обратившись к нему, он, Григорий, сказал: «Смотри, чадо, как некая Божественная сила, явившись, разогнала лукавых духов и избавила нас от их искушения. Но я желаю, чтобы ты знал и то, что я вскоре ухожу из настоящего (мира) и отойду к Господу, ибо Он призывает меня идти в горний Иерусалим, как я узнал об этом из божественного видения». О, блаженный глас, исполненный всякого упования! О, достоверное научение и доброе извещение, открывающее ученику будущую жизнь учителя! Услышав это, ученик всецело опечалился и оплакивал лишение отца. Спустя же немного приснопамятный Григорий, по Божественному предречению, воздвигся от здешней жизни перешел к житию нестареющему⁵⁵.

Таковы из многих немногие добрые деяния того, кто поистине достиг ангельского состояния и чина, – изложенные не по достоинству их, так как слово не в состоянии совершить этого. Такова блаженная жизнь удивительной и непобедимой его души, подвизавшейся в великих искушениях ради Бога и дел божественных. Таковы его подвиги, делания и борения Бога ради. Во всякое время и на всяком месте, при всех жизненных обстоятельствах и положениях, для него всегда было делом величайшей заботы – всех вообще с ревностью побуждать и воздвигать на поступки прекрасные, причем он, при содействии [Божественного] Духа, привел в полноту любви одних – силою своей речи, других – кротостью и нежным обращением, в зависимости от свойства и состояния каждого, так что никому не под силу рассказать, как он, Григорий, старался связать союзом любви всех друг с другом и внушить согласие в единомыслии и единодушии ко всему боголюбезному, прекраснейшему и спасительному. Таково наше слово о тебе, наилучшая из всех, достойная всего благого и божественная для меня глава, на основании того, что ты совершил, как неутомимый апостол, ради стада словесных овец Христовых, Своею честною кровию искупившего всех преданных греху, по совершенному [Своему] благоутробию и благости, – слово на самом приятном когда-то для тебя языке, который ты сильно любил, особенно ценил и хвалил. И ты, так сохранив веру и окончив течение свое, по великому апостолу (2Тим.4:7), вполне открыто наслаждаешься [ныне] невечерним светом [Святой] Троицы. Так Бог умеет прославлять тех, кои с большими усилиями и трудами предпочли прославлять Его. Ведь ты имел, с одной стороны, делание постоянное, ведущее твой божественный ум к сродному ему, ум весьма способный к восхождению [горе], а с другой – созерцание, воспринимающее [Самого] Христа и Ему [Единому] служащее. Посему ты, как [непрестанно] помышлявший о небесном, легко и возлетел [к горнему], а нас милостиво назираешь, ибо, и, оставив сию жизнь, ты совсем не оставил нас [зде пребывающих], но преимущественно наблюдаешь, заботливо смотришь и сохраняешь: ведь божественным душам и это дано, и теперь тем более, насколько ближе ты сделался к Богу чудес. Ходатайствуй же о нас, отче святый, дабы наши дела направлялись туда, куда угодно Богу, соделай и нас участниками твоей в Боге славы и дерзновения и поставь вместе с собою – хотя и велика эта просьба! – в Самом Христе, Боге нашем, Которому подобает всякая слава, величие и великолепие со безначальным Его Отцем и Всесвятым и Благим и Животворящим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Приложения

В то время прибыл на Святую Гору преподобный Григорий Синаит и, поселившись в скиту Магула, был для всех отцов горы весьма вожделенен, особенно же для тех, которые жили в безмолвии, потому что, проведши всю жизнь в безмолвии и постоянно занимаясь умной молитвой, он знал очень хорошо сети и тайные прилоги демонов, что составляет особенное достоинство и бесценный дар истинно подвижнической жизни. Посему безмолвники заимствовали у него таинства умной молитвы, изучая из его бесед и рассуждений признаки действий благодати и сокровенных козней и тонких сетей демонского обмана. Некоторые из них известили его о преподобном Максиме, рассказывая о чрезвычайных его подвигах и юродстве и признаках явного заблуждения. Все, что ни слышал божественный Григорий о святом Максиме, удивляло его: он непременно желал видеть этого подвижника и беседовать с ним, почему и послал некоторых из учеников своих пригласить святого Максима к нему для свидания и беседы. Долго посланные не могли найти преподобного Максима, так как тогда было время зимнее, в течение которого преподобный то скрывался в пещерах, то скитальчески проводил дни и ночи среди пустынных лесов. Наконец, по истечении нескольких дней, утомленные трудными путями и зимними непогодами, пришли они в келию святого Маманта, чтобы там отдохнуть, – и вот туда же является божественный Максим, приветствует каждого порознь и между прочим объясняет посланным от преподобного Григория, куда он хочет идти со Святой Горы, с каким намерением и целью. Но когда посланные сказали, что старец их Григорий приглашает его к себе, для свидания, он встал и, тогда же отправляясь с ними, запел: «Возведох очи мои в горы, отнюду же приидет помощь моя» и прочее (Пс.120:1). «Послушайте, братия, – сказал преподобный Максим своим спутникам, когда приблизились они к келии Григория, – старец теперь, после молитвенного подвига и трудов, покоится – успокоимся и мы», – и с этими словами, оставив их, погрузился в пустынный лес, прослезился и запел: «Исправи, Господи, стопы моя пред Тобою, да не обладает мною всякое беззаконие» (Пс.118:133). Наконец, преподобный Григорий и божественный Максим увиделись. Чтоб присутствие других не могло нарушить покоя их и искренности, Григорий приказал удалиться всем и остался только с преподобным Максимом. Когда они остались наедине, божественный Григорий между прочим спросил святого Максима, занимается ли он умной молитвой. «Прости меня, – отвечал с улыбкой тот, – я человек прельщенный». – «Оставь теперь это, – возразил Григорий, – и ради Господа, ради моей собственной пользы скажи мне о делах твоих: я ищу не празднословия, а славы Божией». Тогда божественный Максим, убежденный именем Божиим, начал рассказывать ему о своей жизни, о божественных видениях и с тем вместе – о демонских искушениях. «Я, – говорил он, – имел великую веру к Госпоже моей Богоматери, плакивал пред Нею в моих молитвах, испрашивая благодать умной молитвы, и раз, вошедши, по обыкновению, в храм Ее, со слезами просил Ее об этом. Приступив для сего к Божественному лику, чтоб облобызать его, я вдруг ощутил теплоту, которая, согревая сердце, приводила в движение все чувства и волновала их сладостным умилением. С тех пор ум и сердце мое постоянно заняты сладкой памятью моего Иисуса и Богоматери, и молитва сердечная остается постоянным моим занятием. Но прости меня». – «Скажи мне, – продолжал божественный Григорий, – при постоянном действии молитвы Иисусовой в сердце твоем, замечал ли ты в себе какое-нибудь божественное изменение, или восторг, или какой-нибудь другой плод молитвы и благодати Святого Духа?» – «Чтобы дух молитвы ощутительнее и обильнее проявлялся во мне, – отвечал божественный Максим, – я погрузился в пустыню и постоянно искал безмолвия – тогда этот плод молитвы я действительно замечал в божественном желании и восхищении ума ко Господу». – «И это точно так», – возразил Синаит.А божественный Максим, потупившись, улыбнулся и сказал: «Дай мне покушать и не любопытствуй о заблуждении». – «О, если бы я дошел до такого заблуждения!» – воскликнул святой Григорий. «Но, умоляю тебя, скажи мне откровенно: во время молитвы, когда мысль твоя возносится к Богу, что созерцает душа? Может ли тогда действовать сердечная молитва?» – «Никак, – отвечал он, – когда благодать Святого Духа во время моей молитвы овладеет умом, тогда молитва не действует, потому что, не имея своей собственной силы, ум в те минуты остается под влиянием Святого Духа, и Дух уже действует, вводя и изводя его в видения божественные, осиявая его неизреченным светом и по мере достоинства человека доставляя ему Свое утешение. В таком положении бывали святые пророки и апостолы и восходили до такой степени в созерцании откровений, что для людей казались исступленными или как бы упившимися. Как святой Исаия удостоился видеть Господа «на престоле высоце и превознесенне, окружаемого Серафимами (Ис.6:1), или как Стефан превомученик зрел «небеса отверста и Сына Человеческаго одесную стояща Бога» (Деян.7:56) и проч., точно также и ныне рабы Христовы сподобляются различных видений, хотя некоторые и не верят сему, считая это невозможным, а потому и думают, что то заблуждение, а не истина. И очень странно, что бедные люди не признают благодати Святого Духа, хотя она еще чрез Иоиля обещана Богом. «Излию, – сказал чрез него Бог, – от Духа Моего на всяку плоть, и прорекут» (Иоил.2:28). Эту Божественную благодать и ныне дарует Христос всякому из верующих, и, как обетовал Сам, она не оскудеет до скончания века. При действии сей благодати душа становится выше всего чувственного и погружается в таинстве созерцания, так что о чем ум дотоле и воображать не мог, то, как говорит божественный Павел, ясно открывается ему. Чтобы понять, как ум созерцает то, «еже око не виде» (1Кор.2:9), и чего не мог он постичь сам собою, объясним это так: воск, как ни растирай его руками, без содействия огня не сделается текучим, а положи его в огонь, он прежде всего растопляется, потом объемлется пламенем и, сливаясь с ним, вспыхивает, объемлется светом и сам превращается в свет, так что невозможно уже оставаться ему в своем собственном виде, напротив, он разливается в пламени, как вода. Так бывает и с нашей душой: без содействия благодати она предоставляется силе собственного своего рассуждения, но, когда Божественный огонь или благодать Святого Духа объемлет ее, она остается уже под влиянием и действием Его света, делается сама светом и таким образом, воспламенившись огнем Божественным, не может действовать собственными силами или думать и рассуждать по своему произволу, но действует и рассуждает в силе и духе Божественной благодати». – «Но это не суть ли только признаки заблуждения, – возразил тогда Григорий, – от которых должно отличать еще другие?» – «Признаки заблуждения, – отвечал на это великий Максим, – и признаки благодатных действий – не одно и тоже. Лукавый дух заблуждения действует не так: он производит в душе движения смешанные, ум становится мрачен, сердце каменеет, следствием чего и бывает боязнь и страх, высокое о себе мнение, пренебрежение к другим, волнение мысли неприязненными чувствами в отношении ко всем, что и в самых беседах человека обнаруживается опасное положение мечтательного ума и враждебного сердца. Такой человек, сам замечая в себе действие неприязни, смущается; в нем хотя и не может быть истинного смирения и молитвенной слезы, однако ж, он, в тщеславии своем, хвалится собственными подвигами, так что, наконец, доходит до помешательства и совершенно погибает. Такого несчастья да избавит нас Господь твоими молитвами! Между тем, признаки благодати, – продолжал святой Максим, – следующие: Дух Святой, осеняя ум, совершенно хранит его и все чувства от развлечения и рассеянности и потом, приводя на память человеку смертный час, грехи его и вечные за них наказания, невольно погружает его в смиренное о себе мнение, трогает и доводит до слез и плача. И чем более таким образом действует на человека благодать, тем совершеннее смиряет его и в этом смирении утешает его вместе безмерными человеколюбием Господа, Который пострадал за него. Вследствие же сего ум, погружаясь в таинства созерцания и божественных видений, относит все это не к собственным своим силам и подвигам, а к всемогуществу Бога, и сердце в тишине производит плоды Святого Духа: радость, мир, долготерпение, благость, милосердие (Гал.5:22) и – оплот всех сих плодов – божественное смирение. От этого душа человека чувствует неизреченное веселие». Божественный Синаит, пораженный беседой святого Максима, с тех пор называл его не иначе, как земным ангелом.

После сего он убедительно просил, чтобы преподобный Максим не сожигал уже калив своих. «Укрепись, – говорил он, – на одном месте и сиди, как говорит мудрый Исаак [Сирин] (см., напр. сл. 59 или 75), чтобы сколько, с одной стороны, и себя утверждать в опытах подвижничества, столько же, с другой, и иным доставить пользу и назидание. Ты уже состарился, – продолжал он, – а смерть приходит часто преждевременно, поэтому не скрывай таланта, не для тебя собственно дан он тебе Богом, но для того, чтобы ты передал его и другим. Оставь юродство и пребывай на одном месте, а то что за польза, если тобою будут только блазниться? Хорошо ли, если ты, вместо того, чтоб передать твои опыты в строгом подвижничестве и, таким образом, одних утвердить в них и более возвысить, а в менее сильных возбудить святую ревность к подражанию, заставишь и тех и других иметь о тебе зазрительное мнение? Господь не для того дает благодать Святого Духа, чтобы, подобно ленивому рабу, скрывали ее; мы, подражая апостолам, должны быть светом миру, и «свет нашей жизни да просветится пред человеки» (Мф.5:16), а не пред пустынными скалами. Итак, да просияет собственный твой свет пред здешними отшельниками, да видят дела твои и прославят Отца нашего, Иже на небесах. ПОслушайся меня и поступи так. Я советую тебе, как искренний друг и брат, а знаешь, что «брат от брата помогаемъ, яко град тверд» (Притч.18:19), по выражению Священного Писания». Когда и прочие старцы узнали об этих советах божественного Григория, переданных Максиму, у них тоже родилось желание употребить всевозможные убеждения к тому, чтобы он утвердился на одном месте. Вследствие сего божественный Максим, как истинно смиренный и послушный воле старческой, избрал себе постоянным жилищем пещеру в соседстве знаменитого старца достойного Исаии, окружил ее легкой загородкой, на одну сажень в ширину и на одну в длину, но не из камней или дерева, а из ветвей и трав, по своему обыкновению, и с той поры, действительно, провел там остаток жизни своей, в обычной своей нестяжательности, восходя от силы в силу и день от дня преуспевая в подвижничестве, так что наконец, достиг высоты внгельского бесстрастия. («Житие, подвиги и чудеса преподобного и богоносного отца нашего Максима Кавсокаливита». Афонский патерик. Ч. I. 13 ян. М., 1897. С. 41–47).

Троичны Григория Синаита, певаемы по вся воскресения по Троичном каноне на полунощнице

Достойно есть яко воистину славити Тя Бога Слова, Егоже трепещут и трясутся херувими, и славословят силы небесныя, воскресшаго тридневно из гроба Христа Жизнодавца страхом прославим.

Воспоим вси боголепно песньми божествеными, Отца, и Сына, и Духа Божественаго, Триипостасную Державу, едино царство и господство.

Юже поют вси земнороднии, и славословят Силы Небесныя, от всех верно поклоняемую, Единицу по существу Триипостасную.

Господоначальную херувим, и богоначальную без сравнения серафим, нераздельную Троицу во единице, сущее богоначалие Тя величаем.

Отцу безначальному и Богу, собезначальному Слову со Духом поклоняюся: неразлучное едино соединяемое существо. Тричисленную единицу песньми почтим.

Лучезарная Твоя молния возсияй ми, Боже мой, Триипостасне Вседетелю, и дом мя покажи Твоея неприступныя славы, светел и светоносен и неизменен.

Егоже трепещут и трясутся Херувими, и славословят Ангельская Воинства, от Девы неизреченно воплощшагося Христа Жизнодавца, страхом прославим.